Стану твоей первой болью - Маша Демина

— Прекратите, — рыдаю я, пытаясь сопротивляться, но их слишком много. — Хватит, пожалуйста!

Дышать становится тяжело, и я кричу, когда чувствую, что с меня стягивают блузку вместе с лифчиком. Они буквально рвут вещи прямо на мне, а я трясусь от беспомощности и снова кричу.

— Заткните ее, — шипит одна из однокурсниц, но мне уже плевать, кому принадлежит этот голос.

Я прикрываю свою наготу, кричу и плачу, пока мне по указке не затыкают рот. Грубо. Запихивая в рот часть моей же блузки.

— Теперь стягивайте с нее штаны и трусы, пускай идет с черной жопой до дома.

Я падаю на холодный кафель голой спиной, от удара из легких вышибает весь воздух, а когда они срывают пуговицу с брюк, начинаю отчаянно брыкаться и глухо визжать через тряпку во рту. Я борюсь изо всех сил, но их недостаточно…

Я задыхаюсь, в глазах все темнеет и реальность становится слишком холодной. Я дрожу, у меня кружится голова и не хватает воздуха, но внезапно все прекращается, когда до меня доносится тяжелое эхо мужского голоса:

— У вас есть десять секунд, чтобы съебать отсюда на хуй.

Мой незнакомец. Руслан… Это осознание вырывается из меня потоком новых слез.

Повисает тяжелая тишина, и все, что я слышу, — дикий стук собственного сердца в горле. Прикрыв грудь руками, я кое-как отползаю к стене в одних трусах.

Слышу глумливое фырканье, но из-за слез все еще размыто перед глазами.

— Она это заслужила, — без толики сожаления чеканит та, что пыталась вырвать мои волосы. — Ты хоть в курсе за кого вступаешься, Усманов?

— Пошла вон, — с холодом произносит Руслан, и когда я наконец промаргиваюсь, цокот каблуков стихает, и в туалете остаемся только мы одни.

Я вижу его суровый взгляд, четко очерченную, напряженную челюсть, лицо, будто застывшее каменной маской. Он снимает с себя пиджак, делает шаг ко мне и садится рядом на корточки, протягивает мне свою одежду.

Я сверлю его недоверчивым взглядом, а потом выхватываю пиджак и прижимаю к своей груди, не переставая смотреть на Усманова из-под насупленных бровей. Его взгляд не менее мрачен. И когда Руслан подносит руку к моему лицу, я тут же отталкиваю ее.

— У тебя кровь.

Он снова пытается дотронуться до лица и опять получает шлепок по ручище.

— Не трогай!

Руслан приглушенно усмехается, дергая уголком губ.

— Не будь дикаркой. Я помочь хочу.

На этот раз я не успеваю отбиться: его большой палец быстро проходится от уголка моих губ к подбородку, Руслан отстраняется, и я вижу на его руке свою кровь.

— Болит где-нибудь?

Мое дыхание затруднено. Все тело трясет. Зуб на зуб не попадает. И мне с трудом удается выдавить из себя три слова:

— Увези. Меня. Отсюда.

17. Под ноги смотри

Меня сильно трясет, и я крепче обнимаю себя руками. В одном удача все же улыбается мне: коридоры университета пусты, и можно не переживать, что мои спадающие штаны, растрепанные волосы и заплаканное лицо привлекут чье-то внимание.

Привлекать внимание — последнее, что я хочу, особенно таких придурочных студентов, как Данилова и Трофимов, но почему-то с самого первого дня на моем лбу будто кто-то нарисовал мишень. Она так и манит недоделанных «снайперов» с прямыми извилинами.

Голова пульсирует у корней волос, напоминая о зверстве, которое они пережили. В памяти всплывают отрывистые фразы:

… еще раз нажалуешься своему черножопому братцу.

… на всех насилия твоего ублюдка не хватит.

… из-за тебя его избили.

… превратили в овощ.

Дрожащие пальцы сжимают сумку, когда я заставляю себя не думать об этом. По крайней мере, сейчас.

Всхлипываю, сильнее кутаясь в пиджак Руслана, и следую за ним на дрожащих ногах. Он выводит меня через черный выход, чтобы избежать стычки с моим нянькой-телохранителем.

Теперь я однозначно не хочу возвращаться в квартиру брата.

Мне нужно разобраться с тем, что случилось, и понять, почему за жестокость брата ответила я. И за какую конкретно жестокость.

Мы выходим на улицу, и порыв холодного ветра жалит обнаженные участки тела, которые не слишком прикрывает большой пиджак.

Передвигая ватные ноги, иду, как плохо настроенный робот. Движения резкие и отрывистые, напряженные, взгляд то вниз, то на широкую спину Руслана, облаченную в белоснежную рубашку. И через нее прекрасно проглядывают черные очертания татуировок.

Я вдруг спотыкаюсь, из горла вырывается сдавленный вскрик, сумка падает под ноги и, если бы не молниеносная реакция Руслана, я бы врезалась в него.

Но оказаться пойманной его сильными руками…

В первую секунду мое сердце пропускает удар, во вторую — взгляд парня опускается ниже моего лица, а в третью — до меня доходит, что пиджак распахнут, потому что мои пальцы цепляются за татуированные предплечья Руслана.

Дергаюсь, вырываюсь из его хватки и быстро-быстро прячу наготу, а вместе с ней и след своего ожога.

Он небольшой, на животе и на ребрах, но выглядит отвратительно. Я знаю. И самое ужасное — понимание, что меня беспокоит не обнаженное тело, которое увидел парень, а успел ли он разглядеть уродливое клеймо.

Прохлада лижет кожу, будто нарочно пытается раздуть пламя под ней сильнее. Я чувствую, как стыдливый жар уже пробирается по шее к лицу.

Нервно сглатываю, а потом вскидываю раздраженный взгляд на Руслана, встречая, как мне кажется, такое же раздражение в его глазах.

— Что? — дерзко спрашиваю.

— Под ноги смотри, — бросает он небрежным тоном, подхватывает с земли мою сумку, и, развернувшись, направляется размашистым шагом к парковке.

А я еще пару секунд стою на месте, злюсь на себя и на все происходящее со мной и раздумываю, стоит ли после этого садиться к нему в машину.

А потом осознаю, что выбора у меня особо нет, к тому же у него моя сумка, в которой лекарства и телефон. Цепляюсь за это слабое убеждение и вновь следую за ним.

Он распахивает дверцу и, не дожидаясь, садится в спорткар, а я, не дожидаясь, пока меня заметит телохранитель-нянька, следую примеру Руслана: спешу к машине, неуверенно открываю дверцу и юркаю в небольшой кожаный салон.

Я не хочу давать оценку трезвости своих поступков.

Но в действительности, повторюсь, выбор у меня не сильно большой, и я вновь убеждаю себя, что этот самый оптимальный вариант.

Не говоря ни слова, Руслан заводит рычащий мотор своего зверя, а я, чувствуя себя максимально неуютно, смотрю прямо перед собой.

Волнение нарастает.

Проходит еще какое-то