Стану твоей первой болью - Маша Демина

Я заставляла себя заснуть, чтобы забыть испуганное лицо подруги. Оно не понравилось мне. Большие стеклянные глаза. Дрожащие губы. Брат обижал ее, а я не смогла заступиться…

Ненавижу его.

Я так сильно ненавижу своего брата за это! Он не был таким жестоким. Раньше — нет. Сейчас, встретившись с ним спустя годы, я раскрываю его с новой стороны, и это убивает во мне все доброе, что сердце когда-то о нем хранило.

Я не хочу знать, что его так изменило. Через какие испытания ему пришлось пройти, чтобы стать настолько жестоким и холодным.

Но даже самое ужасное не оправдывает грубости к девушке, которая не сделала ничего плохого.

Когда заканчивается последняя пара, я застываю в подвешенном состоянии посреди коридора, и оно не поддается никакой логике, потому что я не хочу находиться в универе без Ани ни одной лишней минуты, но точно также не хочу возвращаться в квартиру брата, которая все больше напоминает клетку.

Большинство студентов уже разбрелось по аудиториям, кто-то ушел домой, и теперь я стою в пустом коридоре, крепко сжимая телефон в ладони.

Смотрю на время и понимаю, что нянька-телохранитель ждет меня на парковке. Но я планирую задержаться в универе и проверить, пойдет ли он меня искать…

Толчок в плечо вырывает из мыслей. В руке вспыхивает боль, а телефон вылетает из пальцев и падает на пол экраном вниз.

Ахнув, я наклоняюсь, чтобы его поднять, но перед лицом появляется черный носок лакированной туфли и отпинывает гаджет подальше. Что за?.. Я вскидываю голову и утыкаюсь взглядом в свою однокурсницу. Наташа Данилова, кажется.

— Под ноги нужно смотреть, чурка!

В миг потяжелевшее сердце грохочет в груди, как злой предвестник беды, сквозь его стук я слышу смех подружек Даниловой.

Стадное общество, которое часто определяет твое место в пищевой цепочке. Я знаю об этом, и все же это не заставляет меня отвести раздраженного взгляда, пока я медленно выпрямляюсь.

Просто не замечай их, Сатаней. Уходи.

Но я не могу уйти без телефона.

Проигнорировав агрессию, я разворачиваюсь, чтобы поднять телефон, но замечаю его в руках у другой однокурсницы.

Ну конечно. Я чую, чем пахнет, и мои челюсти непроизвольно сжимаются. Если я покажу им, что боюсь, они съедят меня живьем. Поэтому прикладываю максимум усилий, чтобы голос звучал ровно:

— Отдайте мой телефон.

— О, ниче се! Слышали? Почти на чистом русском сказала, — отпускает шпильку одна из девушек, и следом прокатывается волна насмешек.

Я шевелю пальцами, прежде чем сжать их в кулаки, этого требует инстинкт самозащиты. Я мечу взгляд в каждую овцу из стада, что окружило меня.

— Оль, ты слышала? Отдай ей телефон. По-русски же просит, — ехидно подначивает Наташа.

Взгляд в сторону. Взгляд прямо. На ту, что держит телефон, который, к моему удивлению, эта самая Оля протягивает мне, но улыбочка на ее лице не предвещает ничего хорошего.

16. Больно

И в следующую секунду моя голова вспыхивает от острой боли, а изо рта вырывается крик.

— Заткнись, блядь, — шипит Данилова и быстро наматывает мои волосы на кулак. — Пикнешь — вырву к херам твои пакли…

— Ната, шевелись давай. Если увидят, нам пиздец будет…

— Не будет.

Меня с силой дергают за волосы вниз, я с шипением падаю на колени, но даже не успеваю сделать вдох — меня затаскивают в ближайшую дверь.

Бросают вперед, а потом толкают в спину, и я падаю, приземляясь ладонями на кафель. Боль вспыхивает в коленях и руках, но мне не дают на ней сосредоточиться.

Вскользь доходит осознание: мы в туалете. Но и эта мысль быстро улетучивается, потому что меня опять хватают за волосы и рывком ставят в вертикальное положение на колени.

Больно…

Я проглатываю мучительный всхлип, прикусив изнутри нижнюю губу.

Тревога свирепо пытается вырваться вместе со слезами, но я из последних сил сдерживаюсь, принимая решение бороться.

Ведомая жгучим отчаянием, начинаю махать руками в надежде схватить источник боли, но запястья тут же ловят с обеих сторон, и кто-то дергает меня за волосы, вынуждая вскинуть голову.

Стиснув зубы, пыхчу, глядя сквозь пелену горячих слез и завесу волос на незнакомую мне девушку.

— Ну что, нравится, чушка? — Взмах руки — и моя голова дергается от хлесткой пощечины. Кожа в месте удара мгновенно вспыхивает огнем, а потом в щеки впиваются пальцы и заставляют посмотреть на мучительницу. — Нравится, когда вопрос решается насилием, да? — язвит она, удерживая мою голову в неестественном положении. — Думаешь, приехала сюда — и можешь вершить чужие судьбы?

Судорожно дышу, чувствуя, как закипаю внутри. Во мне так много всего, что это пугает. Я не знаю, как справиться с нарастающим давлением в груди. И делаю все, чтобы абстрагироваться от подступающей паники.

Я отказываюсь прямо сейчас быть слабой перед этими ненормальными.

Шипя сквозь зубы, пытаюсь освободить руки, но однокурсницы крепко их держат.

— Еще раз нажалуешься своему черножопому братцу — и тебя будут отлавливать в каждом углу, нигде не спрячешься. На всех насилия твоего ублюдка не хватит, — выплевывает она мне в лицо с откровенной ненавистью во взгляде.

— Я ничего не…

Моя голова дергается от еще одной пощечины, которая заставляет меня замолчать, и я чувствую на языке металлический привкус.

— Заткнись, вонючка, я не давала тебе права открывать свой грязный рот!

Вскинув голову, кричу этой стерве прямо в лицо:

— Я не сделала ничего плохого! Отвалите от меня!

Но она хватает меня за челку и задирает голову так, что из моего горла вырывается сдавленный стон.

— Слушай сюда, пидорасина. Из-за тебя отчислили моего брата. Из-за тебя его избили и превратили в овощ.

Она встряхивает меня за волосы так сильно, что я зажмуриваюсь от боли и чувствую, как натягивается кожа головы, почти онемев от жжения. И я не могу ничего поделать с вырывающимися слезами.

— Я покажу тебе твое место, сука.

Она снова трясет меня за волосы. А я обреченно стискиваю зубы от попыток сломить меня, отказываясь понимать, за что они так жестоки со мной.

— Слышишь меня, — шипит в ухо, — это только начало, черная уебанка. Ты ответишь мне за брата. За все, что с ним сделали из-за тебя, тварь!

Она небрежно откидывает мою голову и отходит, бросая приказ своему стаду:

— Снимите с нее одежду.

Кипя от беспомощной ярости, я сжимаю кулаки и кричу:

— Нет! Не смейте! За что… Я не сделала ничего плохого! Я не…

Но мой крик тут же тонет в стонах