Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Я переношу вес с одного колена на другое, морщась от скованности в ногах. Но это ничто по сравнению с тем, как скованы все остальные части моего тела и души.

Наз мертв. Единственный мужчина, рядом с которым я чувствовала себя в безопасности, любимой и понятой, мертв.

И все же я здесь, я выжила. Смотрю на это дорогущее белое шелковое покрывало, с каждым вздохом становлюсь все большим атеистом и хочу только одного – залить всю эту комнату кровью Димитрия.

Я схожу с ума.

А может, я никогда и не была в своем уме.

Может быть, я просто искусственная снежинка в пластиковом снежном шаре, который трясет какой-то ребенок в чужой галактике, в другом измерении, за миллионы световых лет отсюда.

Я бы заплакала, если бы не была так ошарашена. Я как тот олень, застывший на двойной сплошной посреди шоссе: настолько ослепленный огромной стальной решеткой несущейся на него фуры, что у него просто не хватает самообладания отскочить в сторону.

Я даже не тружусь обернуться, когда слышу стук в дверь. Просто жду того, что будет дальше.

— Госпожа?

Это Стефан. Бедный Стефан, который недавно тоже кого-то потерял. Я не могу избавиться от чувства, что смерть Влада – моя вина, хотя на курок нажал Димитрий. В каком-то смысле Димитрий был прав: мне следовало быть умнее. Я знала, с каким дьяволом имею дело.

Итак, счетчик трупов на сегодняшний день равен трем. Волк – прихвостень Димитрия, которого отправили в Нью-Йорк, чтобы похитить меня, – спутник Волка и Влад. На самом деле четверо, если считать Наза, который был бы жив, если бы не встретил меня.

А еще та злая собака в квартире. Так что пять.

Нет – и это еще не все. Сколько солдат Димитрия отправились на тот свет во время той перестрелки в гостиной? Восемь? Десять? Сойдемся на девяти. И не будем забывать о Рафаэле и капитане «Серебряной тени», и вот число загубленных жизней, прямо или косвенно из-за меня, достигает колоссальных шестнадцати.

Что ж. Я действительно иду на рекорд. Можно сказать, перешла в лигу профессионалов.

— Госпожа? Мы можем войти?

— Конечно, — тускло отзываюсь я, глядя на покрывало. — Я тут как раз трупы считаю.

Дверь открывается. Через мгновение кто-то прочищает горло.

— Мадам. Я пришел наложить гипс.

Я оглядываюсь через плечо. Там стоят Стефан и врач, оба смотрят на меня с огромным беспокойством. Интересно, что такого написано на моем лице, раз эти двое так встревожены. Я неуверенно поднимаюсь, затем сажусь на край кровати.

Мне бы лучше лечь, потому что комната начинает очень плавно вращаться.

Доктор подходит ближе, а Стефан отступает, закрывая и запирая за собой двери. Он знает, что лучше не задерживаться, ведь у стен есть глаза.

Врач смотрит на меня в белом халате, который я надела, вернувшись в покои после примерки. Он изучает мое лицо и позу.

— Вы плохо выглядите.

Что-то внутри моей груди словно рассыпается в прах. Желудок сводит от желчи. Пульс скачет, а руки и ноги ледяные. Глядя на его туфли, я спрашиваю: — Человек может умереть от разбитого сердца?

— Да. На самом деле у синдрома разбитого сердца есть название – кардиомиопатия такоцубо. Она возникает из-за реакции сердца на всплеск гормонов стресса, вызванный разводом или смертью близкого человека.

— Рискну предположить, что вряд ли поможет, если у этого человека и до этого были проблемы с сердцем.

После недолгого молчания доктор подтаскивает стул от столика у окна. Он садится напротив меня и берет за руку.

— Вы не умрете.

От его мягкого тона на глаза наворачиваются слезы.

— А если я хочу? — шепчу я.

— Тогда подумайте о том, ради чего вам нужно жить.

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня, как дедушка, с нежностью и пониманием, с мудростью, которой его наделили годы. Он улыбается.

— А еще я рекомендую водку. Несколько крепких напитков помогли мне пережить много, очень много мрачных дней.

— Вы очень добры. Спасибо.

Он понижает голос на октаву: — Да, полагаю, доброта здесь в дефиците.

Мне интересно, как этот мягкий человек оказался на службе у Димитрия, но я не спрашиваю. Пауки ловят в свои сети самых разных существ.

Я снова опускаю взгляд на его туфли, и он похлопывает меня по руке. Затем встает, ставит стул на место и принимается за дело – обматывает мою сломанную руку марлей и накладывает гипс, работая в тишине до самого конца.

— Держите его в сухости, — говорит он, закончив, и собирает свою сумку. — Рука может чесаться, но не засовывайте ничего под гипс, чтобы почесать. Если заметите неприятный запах или изменение цвета пальцев, немедленно звоните мне. Вам придется носить гипс как минимум несколько недель.

— Я знаю, — отвечаю я, потому что, разумеется, гипс мне накладывают уже не в первый раз.

И тут меня накрывает. Из ниоткуда, оглушающе и неожиданно, как пощечина.

Ярость.

Ярость, подобная войску демонов, ревущему на краю бездны, запах серы обжигает мне глаза, нечестивый огонь прожигает мои вены, с неба сыплется серный дождь, который сдирает с меня кожу и превращает мои кости в пепел. Кровавая, леденящая душу ярость из-за всего, что у меня было, всего, что я потеряла, и ребенка, которого я, возможно, ношу и который никогда не узнает своего отца.

Димитрий убил Наза.

Меня начинает трясти так сильно, что стучат зубы.

Доктор ничего не замечает. Он уже поворачивается и прощается. Он подходит к двери и стучит, потому что знает, что она заперта.

Он в моей клетке.

Димитрий убил Наза.

Какого черта я сижу здесь так, будто ничего не случилось?

Дверь открывается. Доктор выходит. Я вижу лицо Стефана, его острые кошачьи глаза, которые ничего не упускают и с невозмутимостью наблюдают за моей вспышкой ярости, словно он этого ждал. Словно он знал, что это произойдет.

Я вскакиваю на ноги, пролетаю через всю комнату и распахиваю дверь настежь, так, что она с грохотом бьется о стену. Доктор испуганно оборачивается. Стефан просто ждет.

Как банши, я воплю: — Отведи меня к этому сукину сыну прямо сейчас!

На лице Стефана проскальзывает едва уловимый намек на улыбку.

Кабинет Димитрия находится в противоположном конце особняка, за головокружительным количеством комнат,