Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Пока мы ждем, когда принесут платья, Димитрий перекладывает сигару в другую руку, тянется ко мне и проводит пальцем вдоль моего позвоночника. Я подавляю дрожь и закусываю губу.

— Ты нашла крем от рубцов, — говорит он, вычерчивая линию на моей спине.

— Да. Служанка помогла мне.

— Твоя кожа всегда так красиво покрывается следами. Будет еще лучше, когда сойдет загар. Ты слишком много времени проводила на солнце. — Его палец опускается к верхней линии моих ягодиц, затем замирает на копчике, вырисовывая восьмерку. Он бормочет себе под нос: — Здесь идеально смотрелись бы мои инициалы. Нет, клеймо.

Придя в ужас от такой перспективы, я сглатываю и делаю судорожный вдох.

В другом конце комнаты за нами наблюдает Стефан, его лицо мрачнеет.

У охранника со сломанным носом, стоящего рядом с ним, заметна эрекция.

Я заставляю себя дышать и расслабляюсь. Несмотря на то, что Димитрий как бы невзначай обронил, что дал своим людям разрешение на меня, я не думаю, что это прелюдия к групповому изнасилованию. Он никогда не позволял никому из своих подчиненных прикасаться ко мне и не предлагал меня деловым партнерам во время одной из тех многочисленных встреч, на которых в качестве подарков преподносили разных девушек.

А вот в том, что меня могут избить и поставить в неловкое положение перед персоналом, я не сомневаюсь.

Димитрий шлепает меня по заднице, заставляя вздрогнуть.

— Посмотри на меня.

Когда я поворачиваюсь, он требует: — Скажи, о чем ты сейчас думала.

— Ты ни с кем меня не делишь.

Его взгляд впивается в мой.

— Пока еще нет.

Спустя мгновение я решаю рискнуть. Опускаю глаза в пол и тихо говорю: — Я благодарна тебе за это.

К моему удивлению, он начинает смеяться. Я снова поднимаю на него взгляд, сбитая с толку.

— Я была честна.

— Ты была расчетлива.

Он не злится. Скорее, даже кажется довольным.

— И тебе это нравится, потому что… ?

Он обхватывает мою ягодицу и сжимает, впиваясь пальцами в кожу.

— По той же причине, по которой садовнику нравится смотреть, как посаженные им семена превращаются в цветы.

Вспышка гнева сводит желудок. Господи, спаси меня от его дурацких сравнений с сотворением мира.

— Я не твое творение.

Его улыбка меркнет.

— Не будь скучной. Ты королева. Носи свою корону с гордостью.

Анатолий и Алексей возвращаются с платьями, вкатывая их на передвижных вешалках. Здесь в изобилии представлены шелк, тюль, шифон и мелкий жемчуг – все белоснежного цвета.

— Какое вытянутое лицо, — отмечает Димитрий, покуривая сигару. — Платья тебе не по вкусу?

Я хмуро смотрю на море воздушных нарядов вокруг меня. Я ненавижу не их цвет, а то, что они символизируют: узаконенный союз с этим существом, сидящим рядом со мной, с этим монстром, который притворяется человеком, с его элегантными манерами и дорогим костюмом.

Если я выйду за него замуж, а потом убью, я стану вдовой. Черной вдовой. Трижды убийцей. Я буду…

О боже. Если я беременна и мы поженимся, мой ребенок станет его наследником.

Димитрий берет сложенную газету со столика рядом с креслом и раскрывает ее на коленях. Когда пара охранников вкатывает очередные вешалки, он произносит: — Или, возможно, ты бы предпочла что-то более подходящее для скорбящей женщины? Черное, полагаю?

В его голосе звучат торжествующие нотки, что заставляет меня резко взглянуть на него. Он читает статью, его губы растягиваются в широкой улыбке. Закончив, он молча протягивает газету мне.

Мрачное предчувствие вызывает ужас в глубине моего сердца. Я смотрю на газету, не замечая ни комнаты, ни платьев, ни обнаженного тела, ни того, что меня унижают.

Димитрий поворачивает голову и смотрит на меня, и я понимаю. Его улыбка настолько злобная, что я уже все знаю.

— Нет, — шепчу я.

— Хочешь, я тебе прочту? Заметка совсем короткая. Там даже есть фотография.

Все крошечные волоски на моем теле встают дыбом, сердце колотится как сумасшедшее, когда я опускаю взгляд на газету.

На заголовок статьи: «Американец оказался одним из десяти погибших в жестокой перестрелке».

На фотографию лица Наза.

Димитрий бросает газету обратно на стол и затягивается сигарой.

— Ты думала, я вру, не так ли? Ой. Должно быть, это и правда больно.

Разбиваясь на тысячу маленьких осколков, я оседаю на колени; в ушах у меня звенит от его тихого смеха.

Стефану и Анатолию приходится вдвоем поднимать меня на ноги, хотя стоять долго я не в состоянии.

Стефану поручено держать меня, пока Анатолий помогает мне надевать и снимать одно платье за другим. Терпеливый, как святой, он, не поднимая глаз, осторожно берет меня за ноги, одну за другой, поднимает их и просовывает в очередную шуршащую юбку, опускает мою ногу на пол, ждет, пока Стефан меня выровняет, затем проделывает то же самое со второй ногой и поднимает юбку.

Пуговицы вставляются в петли. Кнопки застегиваются. Шелковые ленты завязываются.

И все это время я остаюсь погребенной в теле, которое теперь служит склепом для моего сердца.

Мое опустошение настолько велико, что я не могу плакать. Известие о смерти Назира ударило по мне, как атомная бомба, испепелив все внутри обжигающей вспышкой и мощной ударной волной. Я – пустыня из ядовитого газа, дымящихся углей и воющих кислотных ветров.

Его больше нет. Моей любви больше нет. Моего доброго, душевного, прекрасного мужчины…

Нет.

И я в отчаянии.

— Это довольное милое, — говорит Димитрий, указывая на меня сигарой.

Я укутана в метры крепа и французских кружев. Погребальный саван. Я смотрю в пустоту, ничего не видя.

Наз.

— Ей очень идет, — соглашается Алексей. — Такая тонкая талия.

— Отлично. Мы берем его.

— Очень хорошо. Подобрать подходящую фату, сэр?

— Если вы рекомендуете.

— Да, сэр.

Димитрий взмахивает рукой. Решено.

Наз.

Анатолий и Стефан обмениваются взглядом, который я даже не пытаюсь растолковать. Затем они вдвоем помогают мне снять платье. Я больше не стесняюсь своей наготы и даже не замечаю ее. Я не чувствую кожей дуновение воздуха. Комната и все, кто в ней, находятся где-то далеко, за пределами завывающего ветра и ядовитых газов.

В комнату входит еще один охранник. Такой же безликий и взаимозаменяемый, как и все остальные.

— Сэр, прибыл ваш врач.

— Впусти его.

Охранник уходит. Димитрий встает… И пошатывается.

Он