Невеста Волка - Зоя Берг

Я замираю.

Первый раз — первый раз за все время — он не выглядит как хозяин кабинета. Просто как человек, у которого что-то сломалось давно, и он уже не уверен, можно ли починить.

— Слушай, — говорю я осторожно. — А ты пробовал… поговорить с ним?

Он поворачивается ко мне. Сдвигает брови.

— Марго. Не включай учительницу.

— Чего?

— Мы не в романе, где отцы и сыновья… разговаривают. Реальность такова: я давно перестал кричать, чтобы он меня хоть как-то услышал.

— А ты не пробовал… — запинаюсь, — Не пробовал говорить тихо?

Таращится.

— Да почему ты за него заступаешься? — произносит наконец.

— Потому что вижу двух упрямых идиотов, которые могли бы разобраться, но не разбираются — из принципа.

Я смотрю ему в глаза. Они сейчас очень темные. Кажется, что его взгляд прожигает меня на сквозь.

— Да, — продолжаю упрямо. — Это не мое дело. Но ты спросил.

— Я не спрашивал.

— Ты смотрел так, будто хочешь, чтобы кто-то сказал, что твой сын не обязательно подонок. Ты считаешь его недостойным, но… — я развожу руками.

Тишина. Долгая. Неудобная. Живая.

— Он не недостоин, — произносит наконец. Как будто не мне. Как будто сам себе случайно вслух. — Он выбрал стать недостойным. Это хуже.

Я не отвечаю. Потому что с этим уже не поспоришь. И потому что в этом — столько боли, что возражать было бы жестоко.

Глава 20

Мы сидим тихо-тихо. Минуту. Две. Пять.

— Влад… — наконец произношу я.

Он откашливается.

— Давай вернемся к бумагам, — отрезает.

Ну что ж. Минутка слабости пройдена и прожита. Живем дальше в привычных условиях. Страшный волк, говнюк волчонок и Красная шапочка.

— Что тебе нужно для дальнейшего анализа ситуации?

Я провожу пальцем по строке расходов.

— Мне нужна полная выгрузка. Кто менял статусы, когда, с какого устройства, какие комментарии удаляли.

— Получишь.

Я придвигаю к нему три листа.

— Понять кто можно, думаю, если все сверить. Ланская тормозила кейсы. Но для смещения денег между блоками нужен кто-то, кто видит картину шире и понимает, где не заорут сразу.

Глаза Влада сужаются.

— А у тебя прямо талант. Неприятный, но талант.

— Это комплимент?

— Это констатация, — фыркает.

— Ну тогда придется привыкнуть.

— Я уже.

И вот это «я уже» отзывается внутри. Теплом. И с какой спрашивается стати? Совсем не вовремя!

Он опускает глаза на листы, а я хватаюсь за следующий документ, лишь бы не думать о том, как легко между нами сейчас течет разговор. Без постоянного перетягивания каната. Без игры в кто кого продавит первым.

Почти как будто мы можем работать вместе. Почти как будто это безопасно.

Само собой, это не так.

— Влад, — говорю я через минуту, — Мне кажется, что основная точка входа всей их схемы — партнерские программы.

— Похоже на то.

— А кто утверждает консультантов по партнерским программам?

Он открывает внутреннюю карточку. Листает. Останавливается. Лицо становится каменным.

— Что?

Он поворачивает экран ко мне. Я вчитываюсь. Ольга Александровна Мишина.

— И?

Влад молчит еще секунду.

Потом говорит очень тихо:

— Это жена моего партнера. И… крестная Антона.

Я поднимаю голову.

Точка пересечения? Место, где начинаются настоящие семейные тайны? Не в криках у ворот. Не в наглой координаторше. Здесь. Где деньги, связи, старые обязательства и «семья» переплетаются так тесно, что уже не отделить одно от другого.

— Она близка к Антону? — спрашиваю я.

— Слишком.

— А к тебе?

Морщинка между бровей становится глубже.

— Раньше была.

Небольшая, очень неприятная пауза. Я смотрю на экран. На фамилию. На Влада. Потом снова на фамилию.

— Значит, вариантов два, — говорю. — Либо Антон действительно знал схему через нее. Либо его используют, чтобы ты первым делом подумал на него.

— Есть и третий.

— Какой?

— Он ее использует сам.

— Ты как будто специально выбираешь худший.

— Обычно он и оказывается правдой.

Я хочу съязвить. Правда хочу. Но вместо этого вдруг спрашиваю совсем другое:

— А ты вообще умеешь не ждать от него худшего?

Влад смотрит на меня очень долго. Так долго, что мне самой хочется отвести глаза. Но я не отвожу. Пусть. Пусть смотрит. Пусть отвечает. Или не отвечает.

— Раньше умел, — говорит он наконец.

Все. Всего два слова. Спокойные. Сухие. И в них почему-то больше усталости, чем во всем сегодняшнем хаосе.

И я не знаю, что с этим делать. Честно.

Когда Влад злится — понятно. Когда давит — понятно. Когда бросает приказами — тоже.

А вот эта усталость в нем мне не нравится. От нее он становится не мягче. Ровно наоборот.

Я отворачиваюсь к бумагам.

— Ладно, — говорю. — Тогда идем не от чувств. От фактов.

— Согласен.

— Проверяем Мишину.

— Да.

— И Антона.

Влад поднимает бровь.

— То есть теперь ты согласна?

— Я согласна не быть дурой. Если он внутри этого круга хоть краем рукава — лучше узнать сейчас. Если нет — тоже лучше узнать сейчас.

— Хорошо.

Я поджимаю губы.

— Но если окажется, что он пытался ткнуть тебя в дыру, а ты привычно решил, что он просто гаденыш с канистрой, я первая тебе это скажу.

— Не сомневаюсь.

— И скажу с удовольствием.

— Вот в это я верю особенно охотно.

Я все-таки фыркаю. И он — почти улыбается.

Почти. Чертовски опасное «почти».

Потому что именно на нем легче всего забыть, с кем ты сидишь в одной комнате в два часа ночи, перебирая документы о чужой боли.

Я тянусь за папкой одновременно с ним. Наши пальцы сталкиваются.

Снова.

На этот раз никто не отдергивает руку сразу.

Моя ладонь под его — теплая, живая, слишком чувствительная после всего что случилось этим вечером. Его пальцы сжимаются как будто случайно, удерживая меня на долю секунды дольше, чем надо.

Я поднимаю глаза. Он уже смотрит. Без улыбки. Без игры. Просто смотрит.

И вот это, конечно, куда хуже любого флирта.

Потому что в комнате, полной бумаги, цифр и грязи, вдруг становится слишком мало воздуха и слишком много всего остального.

— Мы сейчас разбираем фонд, — говорю я тихо.