Невеста Волка - Зоя Берг

— Я в курсе.

— Тогда убери руку.

Он отпускает. Медленно. И возвращается к документам так, будто ничего не было.

Сволочь.

Я делаю вдох. Потом еще один.

Беру другую папку. «Дополнительные выплаты по личному распоряжению В. А.».

Я пробегаю его глазами и вдруг утыкаюсь в строчку, от которой у меня холодеет внутри.

Соколов Н. В. — единоразовая выплата.

Дата. Сумма. Пометка: «закрытие обязательств».

Сумма — ровно та, что составлял долг отца. Дата — за неделю до знаменательной встречи и подписания брачного контракта.

— Влад.

— Да? — он не отрывается от своего листа.

— Соколов Николай Витальевич. — Я произношу это ровно. — Это мой отец.

Глава 21

Тишина. Не та тишина, когда человек не знает, что сказать. Та, когда знает — и решает, говорить или нет.

Влад кладет лист на стол. Смотрит на меня.

— Да.

Одно слово. И меня пронзает догадка. Я медленно поднимаюсь с кресла.

— Ты знал его, — шепчу.

— Да.

— До меня. До всего этого. Ты знал его раньше!

Влад откидывается на спинку кресла.

— Садись, Марго.

— Я постою.

— Сядь, — повторяет он тише. Не приказ. Но и ослушаться невозможно. — Это долго.

Я обхожу стол и сажусь в кресло. Подальше…

«Как можно дальше…».

Он молчит еще секунду.

— Мы учились в одной школе, — спокойно, как какую-то ничего не значащую историю. — Я — на год младше. Ему было четырнадцать, мне — тринадцать.

Я не говорю ничего. Слушаю.

— Я тогда был другим, — щурится. — Тощим. Очкастым. Из семьи без денег и без имени. Он — нет. Соколовы всегда были… успешны.

« Бабушка и дедушка… их уже нет… но рассказы я слышала».

— Он не один меня бил, — без злости, ровно. — Их было трое. Но он был старшим. Он придумывал.

У меня перехватывает горло. Не слёзы — просто горло закрывается само, без разрешения. Я сижу и не понимаю куда смотреть. На него смотреть нельзя. На пол — глупо. Поворачиваюсь к окну.

«Папа».

Мой смешной, безалаберный, вечно влипающий в истории папа. Который читал мне Пушкина вслух по вечерам. Который плакал на моем выпускном. И который… в четырнадцать лет… бил тощего очкарика из бедной семьи.

— Сколько это длилось? — шепчу.

— Два года. Потом мы переехали, — он берет со стола ручку. Крутит в пальцах. — Я забыл про него. Думал, что забыл.

— Но не забыл.

— Нет, — тихо, без самооправдания. — Когда начал зарабатывать первые деньги, нанял человека. Просто узнать — как живет. Где. Кем стал.

— Ты следил за ним.

— Я интересовался, — пожимает плечами. — Это разные вещи.

— Для него — нет.

— Для него — да. Он не знал.

Я перевожу взгляд на стол, заваленный папками. Но не выше. Не на него.

— И что ты узнал?

— Что он стал тем, кем должен был стать. Азартный. Непостоянный. Способный на хорошие порывы и ни на одно хорошее решение… И что у него есть семья.

У меня опять перехватывает дыхание.

— Ты знал обо мне.

— Да.

— До того как он все проиграл.

— Да.

Я медленно выдыхаю.

— Когда он влез в долги — ты узнал об этом сразу.

— В течение суток.

— И ты мог просто погасить их. Анонимно. Без условий.

Он молчит.

— Но вместо этого… ты решил… забрать меня.

Тишина длится долго.

— Да, — в голосе ни оправдания, ни раскаяния. Просто правда, которую он мне отдает, как отдают долг — полностью, без остатка.

Я встаю. Подхожу к окну и смотрю в темноту сада.

«Думай», — говорю я себе. — «Не чувствуй. Думай».

Он использовал отцовский долг. Но не создавал его — отец справился самостоятельно. Он следил за нашей семьей — но не причинял вреда. Он получил меня… Чтобы использовать — посадить, убить? Но… можно ли теперь верить Антону? И если да — то почему он дает мне полномочия в фонде?…

— Зачем ты мне это рассказываешь? — голос не дрожит. Почти.

— Ты сама все увидела. И сама все поняла, — отвечает он. — Мне удобнее, чтобы ты знала правду от меня, а не придумывала свою версию событий.

— Удобнее, — повторяю я.

— Да.

Я разворачиваюсь.

— Но… это же… месть?

Он смотрит на меня прямо.

— В тринадцать лет — я думал о том, как отомщу, да. Я хотел стать сильным, смелым, богатым… и чтобы он… он когда-нибудь пришел ко мне за помощью и валялся у меня в ногах.

— И?

— Мне пятьдесят, — он откладывает ручку. — Тот мальчик, которого он бил, вырос. Добился всего, о чем мечтал. И ему… уже не нужна месть. Она уже случилась. Самим фактом того, кем я стал.

— Тогда зачем я?

Молчит. Долго.

— Я наблюдал за всеми вами, — наконец говорит. Тихо, размеренно. — Но больше всего — за тобой. Такой умницей. В таких хреновых обстоятельствах.

У меня начинает пульсировать в висках.

— И я хотел посмотреть, — продолжает он, — что будет, если дать тебе другие условия.

— Ты хотел посмотреть, — повторяю я медленно, — как лабораторная крыса поведет себя в другом лабиринте.

— Я хотел посмотреть, что будет, если сделать тебя не крысой, а волчицей.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Часы тикают на стене.

— Это должно меня успокоить? — спрашиваю я наконец.

— Нет, — пожимает плечами. — Просто это правда.

Отец бил его два года. А потом вырос в человека, который читал мне Пушкина… А потом стал человеком, который превратил жизнь нашей семьи в ад. Но он не продавал меня.

А Влад… Влад не просто купил бесприданницу. Влад взял самое дорогое что у отца было — дочь…

«И как мне теперь со всем этим жить?».

«Осталось понять только кое-что еще…».

— Влад.

— Да.

— Ты знал, что возьмешь меня… еще до того как отец проиграл?

Самый важный вопрос. Тот, от ответа на который зависит — кто этот человек на самом деле.

Он не отводит взгляд.

— Нет. Я знал, что если он когда-нибудь придет ко мне — я ему помогу.