Пари на брак - Оливия Хейл

После двадцати минут светской беседы, за которой я не совсем могу уследить, Раф обвивает мою талию рукой.

— Ты в порядке? — шепчет он мне на ухо.

Я киваю. Мир слегка кружится.

— Я в порядке.

— Конечно, в порядке, но ты молчишь, а ты никогда не молчишь.

Я спотыкаюсь. Это небольшое движение по плюшевому ковру фойе, в котором мы находимся, но он замечает. Его рука сжимает меня крепче.

— Ты стащила пару шотов в номере отеля, да?

Я пытаюсь бросить на него сердитый взгляд.

— Нет.

— Хочешь уйти?

— Нет, — говорю я так же быстро. Это рефлекс. Не показывай слабость. — Сначала нас должны сфотографировать вместе. Ради моего дяди. И я никогда не видела оперу.

— Одна пропущенная ночь ничего не изменит. А опера есть и в Милане.

Я прижимаюсь к нему для опоры.

— Пейдж, — говорит он, а он никогда не называет меня по имени. Он говорит «Уайлд» или «дорогая», но почти никогда «Пейдж». Его рука поднимается, чтобы провести по моему лбу, а затем обхватывает мою шею. — Ты горишь.

— Я просто чувствую себя немного… странно, — мир вращается вокруг меня, и я не помню, когда в последний раз чувствовала себя так. Словно я лечу и падаю одновременно.

— Как долго ты себя плохо чувствуешь?

— Я не больна, — протестую я, и мир вращается немного быстрее.

— У тебя температура, — в его голосе недовольство. Раньше мне нравилось его недовольство.

Голова кажется тяжелой.

— Нет, нет температуры.

— Можешь хоть раз перестать спорить?

— Нет.

— Конечно, не можешь, — бормочет он, и затем я внезапно оказываюсь в воздухе. Его рука подхватывает меня под коленями, а другая — за спиной, прижимая к его груди.

Из меня вырывается визг.

— Почему ты меня несешь?

— Займись своим делом, Пейдж, — говорит он.

— Быть в воздухе… это… очень даже мое дело, — трудно выговаривать слова.

— Я забочусь о своей жене. Можешь позволить мне это делать? — он кивает кому-то, затем открывается дверь, и мы проходим через нее. — Я не могу позволить тебе умереть у меня на руках.

Это заставляет меня рассмеяться. Только это не совсем смех. Это едва ли усмешка. У меня нет сил на большее.

— Я бы никогда, — протестую я. — Ты бы выиграл на уступках.

Он бормочет что-то, чего я не могу разобрать, и выходит из здания, и, хотя я никогда не признаюсь в этом, думаю, что вот-вот упаду в обморок.

ГЛАВА 51

Пейдж

Поездка в машине в основном расплывчата. Когда мы возвращаемся в отель, Раф помогает мне выйти и входит со мной в лифт. Я пытаюсь протестовать, что все в порядке, но он каждый раз шикает на меня.

В лифте он говорит мне держаться за стену.

— Сними каблуки, — говорит он, и я поднимаю одну ногу, затем другую, позволяя ему расстегнуть ремешки и снять их. — Прежде чем ты себя убьешь, — бормочет он, и я думаю о своей ноге на его груди сегодня днем и его губах между моих бедер.

Думаю, я справлюсь с возбужденным Рафом.

Но это — заботливый Раф, тот же мужчина, который, казалось, беспокоился обо мне в том зале для драк, или который обещает разобраться с моим дядей. Я очень давно не была той, о ком заботятся другие. Для этого не было места. Никто из членов семьи или парней никогда этого не делал. Была только я, моя группа друзей и моя грызущая потребность никогда не показывать слабость.

Когда мы выходим из лифта, Раф снова поднимает меня и проносит через наш люкс, опуская на кровать.

Он бормочет что-то, чего я снова не могу разобрать. Это раздражает, потому что он обычно говорит то, что я хочу услышать. Кровать мягкая, очень мягкая, и я смотрю на него. Его лицо напряжено, словно что-то его беспокоит.

— Что ты сказал? — спрашиваю я его.

Он тянется к одеялу рядом со мной.

— Я сказал: «Не на моем дежурстве».

О.

Он велит мне поднять ноги, повернуться, и затем меня накрывают тонкой льняной простыней. Подушка — мягкое облако под моей головой. Я закрываю глаза. Всего на секунду. Платье не очень удобное, но я не представляю, как встать или справиться с этим. Не сейчас.

Когда я прихожу в себя, что-то прохладное лежит на моем лбу, и голос уговаривает меня выпить. Принять эту таблетку.

— Раф?

— Да. Это я.

Я проглатываю лекарство и снова погружаюсь в подушку. Он возвращает полотенце на мой лоб.

— Я знаю, ты ненавидишь быть неподвижной, но тебе придется. Ненадолго.

Я откидываюсь. Мои суставы болят, а горло горит.

— Я пропустила оперу. Там было… общение.

— Все в порядке. Это была не такая уж великая опера, и ты никого там не знала.

— Я всегда завожу друзей на вечеринках, — бормочу я.

— Да, — в его голосе слышится смех. — Ты в этом хороша. Но вечеринок будет еще много. Не думай об этом.

— М-м. Хорошо.

— Я отменил наши планы на завтра.

Я открываю глаза.

— Наши планы?

— Да. Никаких встреч, онлайн или личных.

Мне требуется момент. Были некоторые звонки, которые мне нужно было сделать.

— Но… я… правда?

— Да, — он аккуратно поправляет полотенце на моем лбу. Его рука скользит вниз, и она прохладна у основания моей шеи. — Черт. Ты горишь.

— Извини.

— Черт. Вот как я понимаю, что ты действительно больна. Ты извиняешься передо мной.

— Я вежливая, — протестую я и глубже погружаюсь в подушку. Трудно поддерживать разговор.

— Нет, не вежливая, — говорит он. Еще одно влажное полотенце кладется на заднюю часть моей шеи. Это ощущается божественно. Как принятие ванны в жаркий день. — Черт, Пейдж. Почему ты не сказала мне, что плохо себя чувствовала сегодня днем? Или вчера?

— Это было не важно, — бормочу я, мои глаза закрываются. — Я чувствовала себя хорошо.

— Конечно, важно. Когда ты больна, когда тебе больно, ты говоришь мне. Ты говоришь мне, Пейдж.

— Зачем? — шепчу я.

— Зачем? — его голос напряжен, но рука, проводящая по моему лицу, осторожна. — Потому что моя работа — заботиться о тебе.

— Нет. Я бы не… я бы не взвалила это на тебя.

Он усмехается.

— Взвалила на меня? Ты моя жена. Даже если ты, кажется, постоянно об этом забываешь. Но я никогда, ни на секунду с тех пор, как мы стояли в том здании суда, не мог забыть, что я твой муж. Так что ты говоришь мне. Когда тебе больно, или ты больна, или страдаешь. Ладно?

— Ладно, — бормочу я в