Соно Вероника. Пьячере! - Верона Виера

Уверенно переступаю порог подъезда и тут же замираю. Слышу на нашем этаже голоса, как Никита прощается с родителями, Кариной. Дверь закрывается, и он бодро сбегает по ступенькам.

И не навернется же!

Прячусь под лестничным пролётом в тёмном углу. Ставлю на пол бутыльки. Может, он меня не заметит?

Не дышу. Последние две ступеньки, но Никита не выходит. Он останавливается рядом и, как хищник, слушает воздух. Зажмуриваюсь, наивно, по-детски надеясь, что если я не вижу, то он тоже меня не заметит.

– Меня ждёшь? – он спрашивает полушепотом.

Фокус не удался.

Открываю глаза. Никита всматривается в темноту, и мне приходится рассекретиться, но выхожу я с гордо поднятой головой.

– Наоборот, я не хочу тебя видеть.

– Ревнуешь? – улыбается.

– Никит... у тебя слишком завышена самооценка! Смешно, – изображаю на лице жалость. – Ну, и что ты у нас забыл? – я делаю вид, что ничего не знаю. – Своё мужское достоинство?

Блин, он же сейчас неправильно воспримет эти слова... для него это не про внутренний стержень, а про внешний.

Ну и ладно! Пусть понимает, как хочет.

– С мужским достоинством у меня всë в порядке, заяц! – он приближается с лукавой улыбкой, не оставляя пути отступления.

Так я и думала, неправильно. И снова – заяц!

– Никита, сколько раз мне нужно повторить «отстань от меня», чтобы до тебя дошло, и ты действительно это сделал? И от Карины советую тоже!

Упираясь спиной в стену, я выставляю перед собой руку и останавливаю Никиту, упираясь ладонью в грудь. Слабый, но барьер.

– Зачем повторять, заяц? Просто сдайся, отдайся, как твоя сестра! – он нагло смотрит, скользит взглядом от глаз к губам и обратно. – Она вот, вообще не сопротивляется! – довольно улыбнувшись, он облизывает губы.

Что? Карина не должна так себя не любить. А он… совсем страх потерял, такое заявлять? Смотрю с презрением, а Никита продолжает, пользуясь моей растерянностью:

– Верон, я всё равно возьму своё! – он подносит пальцы к моему подбородку, но я опускаю, не даю коснуться. – А если не возьму, то последнее слово будет за мной. Не люблю проигрывать!

– А может, просто не умеешь? На это тоже нужно мужество! – отталкиваю его от себя, опасаясь, что зайдёт за черту.

Никита усмехается и достаёт из куртки пачку, закуривает сигарету, глядя мне в глаза, и выдыхает дым в сторону, а я пытаюсь понять его мотив:

– Никит! У тебя есть деньги, тачка, смазливая морда лица – любая из местных девчонок с радостью даст тебе то, что ты хочешь, только помани! Но мы тебе, – исправляюсь, зная, что Карина лишь наживка и, как не печально, наживка, глубоко засевшая на крючке. – Я тебе зачем?

– Нее, Верон! Это не то! Вы – совсем другое... Вы, как наркотики. Знаешь, что вредно, опасно и можешь даже умереть, но не попробовать – всё равно, что находиться в постоянной ломке. Карина – мой аперитив перед главным блюдом «Верона по-итальянски».

– Неужели ты думаешь, что с таким напором, у нас что-то будет?

– Так давай попробуем! Можем прямо сейчас.

Он, торжественно улыбнувшись, ловко выбрасывает окурок на улицу, а я собираюсь убежать на лестницу, но Никита хватает за рукав и рывком прижимает к себе.

– Отпусти! – смотрю на руку, а потом нагло в глаза. – Тебе в армии так голову отбили, что ты вообще ничего не соображаешь? Я не буду с тобой ни-ког-да! – шепчу сквозь зубы и пытаюсь освободиться. – Ты не в моем вкусе. Не трать на меня время!

Его довольное лицо сменяется маской злости. Насупившись, он будто обдумывает следующий шаг, измеряет мои границы, предел себе дозволенного. Покрываюсь мурашками от его хищного взгляда, и сердце проваливается в желудок.

Хоть бы кто вышел покурить…. И хоть бы Ромка не вернулся прямо сейчас, потому что – это будет катастрофа!

– Отпусти меня! – повторяю грубым шепотом, справляясь со сковавшим мою грудь страхом. – Иначе, я расскажу твоему отцу, что ты меня преследуешь, домогаешься, угрожаешь! Мне еще нет восемнадцати и, если я напишу заявление, а я напишу! Не думаю, что дядя Вова, майор УВД, будет счастлив узнать, что его сын – наркоман с маниакальными наклонностями.

Сморщив нос, он усмехается и, тянет в себе еще ближе, шепчет возле уха:

– Я – не наркоман. Так... балуюсь травкой иногда, не больше.

То есть его смутило только это слово?

– А если посмеешь нажаловаться, я сожгу нахрен его бар вместе с ним! – Никита смотрит на меня с какой-то жестокостью и тянется к губам.

Отворачиваюсь, но он, запустив вторую руку в мои волосы, сжимает их в пучок и тянет их назад, открывая доступ к губам. Терплю боль, но он впивается в губы, и прикусив нижнюю, плотно сжимает челюсть. Я вскрикиваю от жуткой боли, отбиваюсь свободной рукой.

Никита отпускает меня и делает пару шагов назад, довольно улыбается, а я чувствую на губах вкус своей крови. Не могу сдержать слезы, прикрываю ладонью рот. Жжёт.

– Губы за губы, заяц!

– Ты совсем больной?! – хочу наброситься на него, но боюсь не рассчитать свои силы.

– Тобой, заяц! Тобой! – Никита с той же улыбкой на губах пятится назад и заводит с брелока автомобиль. Развернувшись к выходу, он оборачивается. – Последнее слово всегда будет за мной. И это слово будет – Карина. Подумай!

Ненормалист! Кретин!

Чувствую, как опухает губа, сочится кровь. Промакиваю пальцев, и, с облегчением выдохнув, что Никита ушел, прислоняюсь к стене, ненадолго закрываю глаза, пытаясь успокоиться.

И что мне делать? Всё родителям рассказать? Они же не мне поверят, а если поверят, то скажут, что я сама провоцирую. Да и вообще, для них Никита не такой! В их глазах он: умный, спортивный, целеустремлённый сын друзей. Полезных друзей! А с ними ссориться нельзя, мало ли что!

И Ромке не расскажешь, сожгла все мосты.

Вялым шагом поднимаюсь домой, захожу: семья сидит на кухне за столом и после чаепития о чем-то весело болтают. Я разуваюсь, прикрывая припухшую губу с запекшейся кровью и, вытащив из кармана телефон, вешаю куртку на крючок.

– Верон, мой руки! Мы тебе кусочек торта оставили, – папа выглядывает из-за стола.

– Никита принёс, – воодушевленно добавляет Карина.

– Очень вкусный! – голос мамы не менее восторжен.

Боже! У их