Научу быть папой - Мира Спарк

Прости, малышка. Папе надо.

Ради тебя. Ради того, чтобы у тебя и у других ребят было что-то лучшее.

В такие моменты, когда меня никто не видит, сам смущенно над собой посмеиваюсь — папаша!

Кто бы сказал еще месяц назад, что мелкий клубочек, свернувшийся в кровати, так скоро станет самым дорогим на свете? Прорастет сквозь кожу прямо в душу.

Но дело движется.

Медленно, мучительно, но движется.

Заработанные кровью и потом купюры превращаются в банки с краской, новые маты, скакалки, мешки…

Я крашу пол в зале, латаю дыры, расстилаю маты.

Руки болят, спина ноет, но в душе — странное, светлое чувство.

Я созидаю.

Темыч, мой верный соратник, в это время пробивает все бюрократические стены.

Программа тренировок готова, все документы подписаны. Мы — команда.

И вот наконец наступает он — день первой тренировки.

Расписание изменено и последние два урока безраздельно мои.

И в зал вваливается... кажется, полшколы.

Сбежались все — от пятиклашек до выпускников. Гвалт стоит неимоверный.

Сердце колотится.

Выхожу на середину зала.

Вижу эти десятки глаз — любопытных, насмешливых, скептических.

В коридоре — учителя.

— Так, — говорю я, и голос не подводит.

— Ти-ши-на! Построились!

Дети со смешками и болтовней выстраиваются.

Ничего, я их сейчас, как говорится, научу Родину любить.

— Хотите научиться бить так, чтобы противник падал?

— Да!!! — оглушительный рев сотрясает спортзал.

— Тогда начнем учиться падать, — говорю с усмешкой.

В зале — недоуменный гул.

— Падать? — переспрашивает кто-то.

— Именно. Потому что самое главное в любом бою — не нанести удар, а суметь подняться после падения. И сейчас я научу вас падать так, чтобы не разбиться в лепешку.

Дети переглядываются, но в глазах каждого — искренний интерес и предвкушение.

— А начнем мы с разминки. По кругу — бегом, марш!

И начинается магия.

Зал гудит, как улей.

Даже те, кто пришел посмеяться, вовлекаются в процесс.

Показываю упражнения разминки, потом обучаю стойке…

И вижу. Вижу это! Детские глаза горят огнем — им интересно.

И сам не замечаю, как начинаю улыбаться. Широко, по-дурацки.

Потому что вижу — получается.

После тренировки ко мне подходят коллеги-учителя. Похлопывают по плечу.

— Олег Игоревич, вы большой молодец!

— Ребята в восторге!

И тут — о чудо — подходит сама директриса. На ее лице — редкая, почти человеческая улыбка.

— Вы действительно смогли их зажечь, Олег Игоревич. Признаю, я сомневалась. Но вы доказали. Молодец.

И тут же добавляет:

— Только зазнаваться не нужно. Труд учителя — не в мимолетном хайпе, а в системной, кропотливой работе. Вы еще это поймете.

Усмехаюсь — это она хочет объяснить чемпиону? Путь которого состоит из боли, преодоления и подъемом через не могу — раз за разом.

Я киваю, благодаря, но мой взгляд уже ищет ее.

Настю.

Она стоит в стороне, прислонившись к косяку двери.

Не говорит ни слова.

Просто смотрит.

Алеет вся, от щек до шеи, а в глазах — такая гордость, такое сияние, что у меня перехватывает дыхание.

Вырываюсь из круга поздравляющих и подхожу к ней.

Останавливаюсь совсем близко.

Чувствую ее дыхание.

— Ну что, — говорю я, и голос снова становится хриплым, но теперь от счастья. — Помнишь, ты должна мне ужин?

Глава 26

Олег

— Помню, — говорит Настя.

И улыбается.

Но это не улыбка.

Это просто… искушение!

У меня дух перехватывает.

Сердце колотится, как сумасшедшее! Будто я пробежал пятнадцать кэ-мэ, как спринтер.

Блеск ее озорных глаз просто сводит с ума.

Делаю шаг к ней — не отстраняется, только улыбка шире становится.

— Согласна, — говорит. — А ребенка куда денешь? Кто с Анюткой будет сидеть, пока мы вдвоем на ужине будем?

Она знает, что делает.

Знает, что стоит так близко, что я чувствую тепло ее тела и легкий, сводящий с ума аромат ее духов.

Знает, что ее взгляд скользит по моим губам, а потом снова поднимается к глазам, и от этого внутри все сжимается в тугой, горячий комок.

Крышу реально сносит.

Хочется схватить ее и прижать к стене, прямо здесь, в школьном коридоре, и выяснить, наконец, что скрывается за этой игривой маской.

Но я сжимаю зубы и удерживаю себя на месте силой воли, которую оттачивал годами в октагоне.

— Ладно, чемпион, — смеется она, видя мою борьбу. — Давай втроем поужинаем. Я не против.

Сначала я замираю. Втроем? То есть... с Аней?

А как же тот самый ужин, ради которого я все это затеял?

Романтика, свечи, возможность наконец... Эх.

Но смотрю на ее улыбку, на ее сияющие глаза, и понимаю — лучше так, чем никак.

В миллион раз лучше.

Хоть какое-то время рядом с ней.

— Ты же понимаешь, — говорю я, пытаясь сохранить остатки бравады, — что тогда это будет просто домашний ужин? И никаких тебе ресторанов?

— Олег, — вздыхает она с усталостью, — от ресторанов я и на работе каждый день устаю. Домашний ужин — это как раз то, что нужно.

Вечером в моей скромной квартире пахнет так, как не пахло никогда с момента заселения — едой, смехом и чем-то неуловимо домашним.

Мы втроем на кухне.

Я отвечаю за главное — макароны по-флотски, мое коронное блюдо еще со студенческих времен.

Настя колдует над салатом, а Анютка помогает всем.

— Анют, давай резать аккуратнее, — говорит Настя, и ее пальцы ловко поправляют ручку ножа в маленькой ладошке.

— Я аккулатно! — обижается та и режет огурец с таким сосредоточенным видом, будто проводит хирургическую операцию.

Я стою у плиты, помешиваю фарш, и не могу оторвать от них взгляд.

Настя выглядит по-домашнему.

Простое платье облегает ее точеную фигуру. В волосах, убранных в простой пучок — отблески света.

И она в тысячу раз сексуальнее, чем в любая модель в самом откровенном наряде.

Каждое ее движение, каждый смех над шуткой Анютки, каждый взгляд, который она бросает на меня — все это сводит с ума.

Будто током бьет.

Крышу сносит окончательно и бесповоротно.

Я думал, что влюбленность — это что-то эфемерное. Это чистая физиология. Учащенный пульс, дрожь в руках, невозможность дышать, когда она подходит близко.

Ужин проходит шумно и весело.

Анютка трещит без умолку, Настя смеется моим дурацким историям из бойцовского прошлого.

Я смотрю на них и чувствую что-то такое острое и щемящее в груди, что даже страшно.

Потом я замечаю, что Анютка уже трет глазки, и ее лепет становится все бессвязнее.

— Пора баиньки, — говорю я, поднимая ее на руки.

Она обвивает меня ручонками и кладет голову на плечо.