Ловкач - Ник Перумов

Я выдержал её взгляд.

— Было дело. Но времена меняются.

Она снова хотела сделать шаг ко мне, а Александра снова чуть шевельнула ладонью, готовая остановить. Но я понял — сейчас она услышит. Не от Голицыной, от меня.

— Слушай внимательно, Ванда. Я не знаю, могу ли я хоть раз в жизни сделать нечто правильное. Но уж верно знаю другое — убежать уже не выйдет. Те, что поднялись из Разлома, идут за этим миром. И за мной — тоже.

Я сделал шаг к ней.

— Поэтому ты идёшь с нами.

В комнате повисла тишина.

— Я… что? — спросила она не для виду, а так, будто и вправду ослышалась.

— Ты идёшь с нами, — повторил я. — Хочешь отомстить мне — прекрасно. Но сначала мы вместе попробуем сделать так, чтобы осталось где мстить. Этот город, этот мир… пусть сперва они выстоят.

Я чуть усмехнулся.

— А потом, если очень захочешь, я с радостью выйду с тобой на поединок. Один на один. Без помощи, без свидетелей.

— Да ты… — Ванда осеклась. Лицо искривилось — в ней боролись словно сразу с десяток разных чувств. Ненависть, растерянность, ярость, всё разом. — Ты думаешь, я стану…

— Я думаю, — перебил я, — что ты слишком долго жила одной-единственной мыслью и целью. И слишком хорошо знаешь Плесень, чтобы не понимать — если те, что из Разлома, решат стереть этот мир, им будет всё равно, кто тут «за» Лигуор, а кто «против». Под молот попадут все.

Она судорожно вдохнула.

— Я… не верю тебе.

— И не надо, — пожал я плечами. — Верить будешь себе. Смотри. Слушай. Если увидишь, что я снова стану тем, кто сжёг твой город — ударишь первой. Слово даю, защищаться не буду.

Сапожок, мой рыцарь, рванулся вперёд:

— Дядя Ловкач, ты чего такое говоришь…

Я сжал его плечо.

— Спокойно, Савва. Ещё рано делить шкуру того, кого мы не успели даже разглядеть.

Я перевёл взгляд на остальных:

— Идти я никого не заставляю. Кто остаётся — остаётся. Но ответ будет там. У Охтинского. Мне он нужен.

— Я пойду, — почти сразу сказала Александра.

Никакой паузы, никакого мгновения, чтобы подумать. Просто констатация факта. Она вскинула подбородок, заглянула мне в глаза.

— Я слышала их шаги, тех, кто поднялся, — добавила она так же решительно. — Они действительно близко. И если уж я сама звала себя лекарем, то не могу отсиживаться в стороне, когда болезнь подходит к порогу.

— Я тоже, — глухо сказал Гвоздь. — Куды вы — туды и я.

— И я! — Сапожок даже обиделся. — Без меня-то куда? Я ж и у Узла был, и у самого Разлома, в Астрале побывал, я тропки там теперь знаю, дядь Ловкач!

Едва его слова отзвенели, все взгляды снова сошлись на Ванде. Она сидела, сжав пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. Долго молчала.

Потом поднялась.

— Хорошо, — выговорила она, глядя мимо меня. — Я пойду. Но запомни, — наконец, она всё-таки встретила мой взгляд, — если ты хоть на шаг повернёшься к Плесени… я добью тебя, даже если ради этого придётся сгореть второй раз.

— Договорились, — кивнул я. — Идём.

Баба Вера тяжело выдохнула, перекрестилась.

— Значит, так… — пробормотала она. — На пустое брюхо с тваринами не воюют. Сапожок, нож бери, хлеб режь да огурцы доставай. Гвоздь, воду принеси, самовар пошевели… живо, живо!

Она поймала мой взгляд, смягчилась.

— Ты тоже ешь, сынок. С какой бы там стороны ни шёл конец света — на сытый желудок оно всё равно лучше.

Я не стал спорить. Мир висел над пропастью, а мы сидели за старым столом, делили чёрный хлеб и простую еду из чугунков, что баба Вера выставила на стол. Всё это казалось до смешного неуместным, но… тёплым, родным, настоящим.

А потом мы вышли на улицу. На обычную летнюю улицу Петербурга, полную народа, спешащего по своим делам. Слились с толпой, растворились в ней.

Нас ждала Охта.

Глава 27

Щит и меч

Город закончился незаметно — и началась Охта.

Перекошенные домишки, заросшие огороды, пустынные улицы. Здесь ничего не изменилось, во всяком случае, на первый взгляд. Пусто и мёртво — даже в воздухе стояла неживая тишь, не слышно ни мухи, ни комариного звона.

Мы добрались без всяких происшествий — легко, слишком легко. Всё словно остановилось, я не слышал больше приближающихся шагов в Астрале, не видел соглядатаев. Словно все — и князья, и охранка, и Мигель с «Детским хором» — разом забыли обо мне. А забыть эти цепкие люди никак не могли. Следовательно, ждали. И, скорее всего, ждали впереди. Что-то я ещё должен был сделать и, вероятно, как раз возле того самого Узла.

То-то меня и пропускали. Что ж, логично.

Я остановился, поднял ладонь:

— Тише.

Где-то глубоко, будто в толще земли, глухо билось сердце — ритм Узла. От каждого толчка по мне прокатывалась волна чего-то чуждого, от чего аж ныли зубы.

Савва же чуть присел в коленках, покрутил головой, нахмурился.

— Дядько Ловкач… Чую, опять тут охрана засела.

— Ещё б ей не засесть, — буркнул я. — Те же, то и раньше?

Сапожок скорчил гримасу.

— Отсюда не учую точно, дядь Ловкач. Ближе подобраться надо.

Он не ждал разрешения. Только взглянул — и я понял, что остановить его всё равно не смогу. Мальчишка скользнул к ближайшему забору, прижался, отыскал старую дыру, где доски давно сгнили, и прошептал:

— Я мигом.

— Осторожно, — бросил было я, но он уже исчез.

Растворился среди этих полуобвалившихся заборов и просевших сараев — и сразу стало тише. Даже сердце Узла будто сбилось с ритма, поджидая.

Я оглянулся на Александру: та стояла неподвижно, руки опущены, глаза прикрыты. Вокруг неё тихо колыхался воздух, прозрачный ореол сдерживал давление Астрала.

— Всё в порядке, —