Ловкач - Ник Перумов

Я сделал шаг к Завязи — но нет, барьер оставался. Я не мог пройти через него — не сам. Чего и следовало ожидать.

Западня, чувствовал я, должна была вот-вот сработать. Засада, полагавшая, что я ничего о ней не знаю, готовилась к броску.

Значит, конструкты.

Рассекатель Света — он будет моим клинком, тем, что прорежет преграду.

Крадущаяся — бесформенная тварь из лоскутов тьмы, стелющаяся, пробирающаяся, преодолевающая любые преграды — она проникнет глубоко в землю, там, где пытаются уничтожить старые руны ожившие ростки Завязи.

Рубака — боевой конструкт, простой, но надёжный. Он прикроет мне спину.

А защиты я не ставил. Я пойду без брони. Рискованно, но так те, кто вознамерился захватить меня врасплох, ни о чём не догадаются до последнего момента. Я не тратил силы на доспех и продолжал лепить.

Восьмиглаз — наблюдатель и координатор, он усилит мои команды в нужный момент и будет следить за тем, что позади меня.

Проверенная сфера из пятиугольных сигилов, что прикроет всех нас.

Александра глядела на меня с ужасом и и почти суеверным восхищением, Сапожок — просто с восторгом.

Гвоздь сжимал короткий финский нож и с прищуром глядел, но не на меня — почему-то на Ванду. А вот сама Ванда…

С ней творилось что-то странное.

Она дрожала, но не дрожью испуганного или даже охваченного лихорадкой человека. Теперь уже и я повернул свой взор к ней. Плечи, локти, кисти Ванды Герхардовны Ланской двигались пугающе независимо, словно у куклы, которую крутит сразу множество рук. Глаза закатились, но я чувствовал — она видит всё. И, может, даже и больше.

Колонна приближалась. Уже совсем рядом.

«Ловкач!.. Не медли!..»

Голос Мигеля, но это не Мигель.

Я всё слышал, но не двинулся. Я считал мгновения.

Астрал содрогался уже совсем близко. Вот и затрепетала линия границы, сейчас раскроется.

— Вот и всё… — прошипела Ванда.

И я понял, что Гвоздь был прав, когда присматривал за ней. Есть избитая фраза — «глаза её горели», но на сей раз это было именно так — пламя Астрала, невидимое для простых смертных, изливалось из её глазниц.

— Всё, Ловкач!.. — договорила она, почти и не шевеля губами. — Наконец-то!..

— Ванда, что с вами? — даже сейчас Александра не забыла вежливое и светски-холодное «вы».

Узел ещё раз содрогнулся. Пузырь силы под нами налился так, что уже земля качнулась под ногами. Сигилы на камнях трещали, грозя вот-вот обратиться в песок. Серые нити Завязи оплели половину круга.

— Воистину всё, — повторила Ванда негромко, с неожиданным спокойствием. — Началось.

А у меня в ушах раздавалось:

…«Благодарим тебя, брат. Мы видим, что конструкты твои — не те, что мы ожидали, но это поправимо».

Их голоса гремели везде, и вот они стихли. Потому что сами они шагнули.

Но не в сам мир, а в созданный мною управляющий контур — для моих созданий.

Рассекатель Света дрогнул, словно наткнулся на незримую преграду из чьей-то поистине стальной воли. Линии его, ещё за миг до этого острые и чёткие, потускнели, по ним поползла чужая рябь, чужой ритм. Крадущаяся, уже нырнувшая под землю, зашевелилась, словно пёс, учуявший чужой запах, и замерла, будто в растерянности. Рубаку повело из стороны в сторону, точно пьяненького гуляку.

Только Восьмиглаз держался — хотя и он зажмурился всеми своими астральными очами, пытаясь отсечь лишнее, не пропустить в себя чужую волю.

«Назад! — громко, властно приказал я конструктам. — Всем назад!»

Они не послушались.

Они пока ещё оставались моими — но уже отозвались на чей-то чужой зов.

«Так лучше, брат. Они созданы, чтобы вести нас, а не прикрывать тебя. Ты всего лишь проводник. Облачись в броню, брат. Встань во главе».

Я чувствовал, как что-то тяжёлое, вязкое пытается охватить меня — не шкура, не доспех, скорее, вторая кожа. Не видно, но ощущается, словно каждая кость, каждый нерв обволакивается незримой силой, делая меня частью строя. Чужая сила, чужой строй.

— Ловкач! — вскрикнула Александра и схватила меня за плечо. — Не смей! Что ты делаешь⁈

Светлая княжна Голицына схватила меня за руку, вцепилась в меня — внутри что дёрнулось, что-то вздохнуло: «Не поможет», а что-то рванулось к ней, и незримое удушающее покрывало, что, облекая, меняло саму суть мою, вдруг соскользнуло. Не удержалось, распалось, рухнуло. Я готов был поклясться, что видел, как вокруг меня на земле корчатся, истаивая, серые лохмотья, что казались живыми.

Однако, пока я сбрасывал с себя чужой и чуждый доспех — похоже, тот самый «живой конструкт», что описан был в похищенной книге — Ванда резко шагнула вперёд, оказавшись подле самой разницы разворачивавшегося серого покрова из великого множества призрачных нитей. Плечи её плясали, пальцы, растопырившись, выгибались под невозможными углами; глаза последний раз вспыхнули белым и сразу же обернулись чёрными провалами, без зрачка и радужки.

— Куда! — рявкнул я. — Ванда, к Узлу нельзя!

— Можно, — усмехнулась она губами, которые, казалось, принадлежали уже не ей. — Нужно. Это хорошая цена. Один порченый мир за десятки, нет, сотни здоровых. Один загон — за освобождение иных вольных лугов. Вы, здешние, всё равно бы не выжили. Вы — худшее из того, что тут выросло.

Баба Вера охнула и шустро перекрестилась по-своему, двумя пальцами.

— Ты кому же служишь, девка? — хрипло спросила она. — Кому цену считаешь?

— Тем, кто знает счёт мирам, — Ванда дернулась, пальцы её под ногтями вспыхнули тёмно-янтарным светом. — Я дралась с вами… с вашим Лигуором. «Детский хор» объяснил — те в нём идут, что по-прежнему хотят сражаться. Нельзя дать Плесени сожрать всё подряд. Нельзя кормить её силой. Нельзя, чтобы вы, здешние, тут жили — а кто-то, как мои сородичи, сгорели бы да распались, сожранные гнилью. Надо выбирать — что спасти, а что списать. Вашему миру не повезло, и мне не жаль.

— «Детский хор»… — повторил я. — Значит, вот как они решили бороться?..