Мафия пишет оперу - Елена Нестерина

Где-то там, на авансцене, завуч Валентина Петровна, которую артисты не видели из-за закрытого занавеса, гулко произнесла:

– А сейчас вы увидите оперетту под названием «Страдания от страшной любви» в исполнении восьмого класса «В»!

Нельзя было понять, громкие или тихие раздались аплодисменты, долго ли они продолжались. Но вот все стихло. И занавес, ручку которого крутил за кулисами Костик Шибай, медленно и со скрипом начал разъезжаться в разные стороны…

На сцене застыли, разбившись на несколько групп, участники хора, оркестра и ансамбля подпевал, состав которого был окончательно сформирован только сегодня ночью. Посередине находилась огромная, слегка помятая и покореженная дверь из бумаги, в ее тени прятался оркестр. Он молчал. Молчал и хор, который выстроился справа. А слева, распределившись на пары, стоял ансамбль подпевал. Который в полной тишине медленно начал интермедию.

«Пу-говка, пу-говка, пу-говка, пу-говка…» – утробными голосами начала первая пара, из которой один человек пел «Пу», а другой «-говка». Она продолжала свое странное пение, и скоро к ней присоединились еще двое подпевал:

«Бум-пыщь-пыщь, бум-пыщь-пыщь, бум-пыщь-пыщь, бум-пыщь-пыщь…» – пели эти двое еще более низкими голосами.

Остальные подпевалы пока молчали. Но и этого было достаточно слегка опешившим зрителям.

Тревожные звуки мотались по кругу, «пу-говка, пу-говка» переплеталась с «бум-пыщь-пыщь, бум-пыщь-пыщь», создавая странную ритмичную музыку, – казалось, что кто-то и правда играет на не ведомых никому музыкальных инструментах.

Через пару минут вступил хор. Тоже негромко, тревожно и таинственно, он начал свою партию:

По стенке бегает микроб,

За ним гоняется циклоп:

«Поймаю – съем!

Поймаю – съем!»

Так пел хор. Голоса ансамбля подпевал не перекрывали его, а вторили, создавая фон. И дальше, чтобы ввести зрителей в мир клопов, хор слаженно, таинственно, но по-прежнему без музыки взвыл:

По стенкам бегают клопы,

По стенкам бегают клопы —

Туды-сюды!

Туды-сюды!

И тотчас из-за противоположных кулис навстречу друг другу, словно маленькие лебеди, выскочили, взявшись за руки, по три девочки. Их яркие наряды были удивительно пышными, но особенно были хороши ядрено-розовые панталоны, обильно расшитые кружевами.

Танцовщицы мельтешили, вихрем проносясь от одной кулисы к другой. Мелькали кружева, качались раскрашенные перья и усики на шапочках, в свете прожекторов мерцали, пуская в зрительный зал искры, разноцветные блестки, которых не пожалели артистки, расшивая свои костюмы.

А хор с подпевалами продолжал повторять одно и то же, загадочное:

По стенкам бегают клопы,

По стенкам бегают клопы —

Туды-сюды!

Туды-сюды!

Артистки кордебалета старались вовсю – под эти слова они сновали по сцене так, что казалось, будто они и правда носятся по стенам и даже по потолку.

И тут, неожиданно для зрителей, раздались лихие звуки баяна. Баян играл быстрый вальс. Барабан забил ритм. Остро и тоненько задинькал металлический треугольничек. Это оркестр, спрятанный за бумажной дверью, начал свое выступление. Враз умолкли подпевалы, утих хор. Шестеро танцовщиц кордебалета выстроились в линию и перешли на канкан. Шустро, развевая кружева панталон, они взмахивали ногами, стучали каблучками по полу и взвизгивали. Вот так, визжа и подпрыгивая, группа кордебалета и умчалась за кулисы. Публика проводила их самыми настоящими театральными аплодисментами, кто-то из зала даже крикнул «Браво!».

Из своего убежища Арина Балованцева резко махнула скрученным в трубочку текстом. Тот, для кого сигнал предназначался, понял ее.

Бумажная дверь, на которой большими буквами было написано «КАБАКЪ», открылась – и оттуда резво выпрыгнул шарообразный Антон Мыльченко. Носик его был щедро накрашен красной губной помадой, уголки рта ему подрисовали трагически опущенными вниз. Пока артист закрывал бутафорскую дверцу, ноги его как-то сами собой заплелись одна за другую, Антоша чуть не упал, взмахнув руками, но удержался. И мелкими шажками бросился бежать по маленькой сцене, изображая, что бежит уже давно и в очень далекий край. Он еще ничего не говорил, но в зале уже хохотали и показывали на него пальцем. Антоша бежал, потешно переставляя тоненькие ножки под круглым тельцем, а хор под музыку оркестра слаженно гаркнул:

Маленький пьяненький клопик

Вылетел из кабачка.

И, от испуга

Свернув в подворотню,

Дал от жены стрекача.

Вот тут-то и вступили все остальные подпевалы.

Сань, динь-динь! —

пел один человек.

Бом, динь-динь! —

подхватывал другой.

Папа-ясы! —

отвечал третий.

Гоп-ясы! —

быстро подвел итог четвертый певец.

Ппи-пиньки! —

прошлепал губами пятый.

Бби-биньки! —

добавил шестой. А вслед за этим хор быстренько подхватил:

Дал от жены стрекача!

Ля-ля!

И тут дверь кабачка снова открылась. Из нее, вперед ногами, кое-как выползла такая же красноносая, в нахлобученном на нее всклокоченном парике Зоя Редькина.

Вот и она выползает

Из-под дверей кабачка, —

пел хор, пока Зоя с разухабистой улыбкой мутным взглядом осматривала собравшихся. Вот она, довольная жизнью, похлопала себя по животику.

Ну а в желудке

Буйно играет

Полный стаканчик вина.

Вот так!

Спел хор. И всем стало понятно, почему так хорошо этому персонажу и почему у него такой красный нос. И пока подпевалы слаженно выводили свое «Сань, динь-динь, бом, динь-динь…», Зоя Редькина, очевидно, клопик женского рода, стояла и наслаждалась происходящим. Но тут взор ее упал на продолжавшего бежать Антошу – то есть на ее муженька по сюжету данного произведения. Тот тоже понял, что обнаружен, сжался, упал на пол и в испуге принялся сучить ножками и дрыгать ручками. Добродушная девочка Зоя состроила такую злобную физиономию, что сидящая в зале Антошина мама даже ахнула от неожиданности.