Исповедь жертвы - Дебора Массон

Смех, от которого я не могу удержаться, выходит жестоким.

– То есть ты сожалеешь о том, что сделала с нашей дочерью? Что сделала со мной?

В динамике раздается потрескивание, и твой голос становится глуше, когда ты снова заговариваешь.

– Я сожалею каждый божий день.

Я качаю головой:

– Это не ответ на мой вопрос. Как ты могла заставлять меня думать все эти годы, что ты мертва?

Ты всхлипываешь, не торопясь ответить, и молчание затягивается; я сомневаюсь, скажешь ли ты вообще что-нибудь еще, а потом ты наконец делаешь это:

– Я была в ужасе, Кейси. Долгое время. Я и до сих пор испытываю его. Я живу с этим страхом каждый день. Страхом увидеть тебя. Что ты узнаешь, что я жива. Что ты найдешь меня. Что ты можешь сделать мне. И что я снова все потеряю. – Теперь ты плачешь навзрыд. – Но даже в самых страшных своих опасениях я не могла представить себе такого. Ты только что сказал, что действительно собирался прийти за мной. Так что, получается, я была права, что боялась тебя. Ты нездоров, Кейси. Но в этом нет твоей вины. Ты заболел уже очень давно. Задолго до нашей встречи.

Я плачу вместе с тобой, слизывая слезы, стекающие по моему лицу, и чувствую, что тону в них.

– Как ты их отыскал, Кейси? Как это вообще было возможно?

Полагаю, что теперь мне нечего скрывать.

– Через службу поддержки семей доноров. Ты, наверное, даже и не вспомнишь это. Им передали данные Хоуп, наши данные. Я имею в виду, потом. С нами связались только один раз до того, как ты… – Я пытаюсь и не могу заставить себя сказать это вслух. – Через две недели после того, как они получили информацию, они прислали нам золотую булавку в форме сердца и сертификат с благодарностью за пожертвование.

– Я помню их.

– А через месяц пришло письмо о вкладе Хоуп. Общая информация, никаких подробностей. Год спустя пришла уже юбилейная открытка, как будто я должен был каким-то образом отпраздновать то, что произошло. То, чему поспособствовала ты.

– Кейси…

– Не надо. Ты спросила, вот я и рассказываю. – Я сжимаю пальцы, заставляя себя продолжать. – Тем не менее я нашел в этом утешение. Даже несмотря на то, что это были лишь телефонные звонки или электронные письма, мне казалось, что я каким-то образом наблюдаю за жизнью Хоуп. Однако мне всегда было интересно… И я…

– Что ты сделал?

– Я сказал, что хочу написать получателям. Всем. Я и вправду сделал это, но то, что я хотел сказать, то, что мне нужно было сказать… В общем, команда прочитала мои письма и удалила всю информацию, по которой меня можно было как-либо идентифицировать. Они сказали мне, что адресаты будут проинформированы о том, что я им написал, и мои письма будут пересланы, чтобы они смогли прочитать их, если захотят. Но никто из них так и не попытался связаться со мной в ответ. – Я отгоняю от себя мысли о словах Билла. – Между нами не завязалось никакой переписки, и я не мог узнать, кто они.

– Так как же тогда?

– На несколько лет я оставил эту мысль. Но потом я увидел тебя. Через камеру видеонаблюдения. И больше игнорировать это я уже не мог. Я поехал на юг, в службу поддержки. Сказал, что хочу поблагодарить сотрудницу их офиса, которая поддерживала со мной связь. Лично.

– И она встретилась с тобой?

– Да. Но я уже знал про нее все. Некоторое время, прежде чем прийти в офис, я наблюдал за ней. Ее сын был тяжело болен, и мальчику требовалась помощь куда быстрее, чем Национальная служба здравоохранения могла ее оказать. Когда я предложил ей денег на то, чтобы помощь стала частной, столько, сколько ей понадобится, и даже больше – даже с учетом того, что она потеряет работу, если это когда-нибудь всплывет, – что ж, в глобальном масштабе это выглядело не такой большой ценой.

– Она дала тебе имена получателей.

– Всех до единого. Их было несложно найти онлайн: в новостных статьях, на «Фейсбуке», да где угодно; все, что требовалось, – это имена. Когда я узнал, что все они в Абердине – один родился здесь, а остальные трое переехали сюда позже, и все по уважительным причинам, – мне показалось это шансом один на миллион. Один на миллион – и это был именно тот знак, который мне и требовался. Подтверждение того, что то, что я собирался сделать, должно было быть сделано.

– Боже, Кейси. А она знает?

– Кто? Женщина из соцслужбы? Думаю, будет справедливо заметить, что она должна была понять, что мне эта информация нужна была не просто так, но зачем именно, я, конечно, не сказал. Если она читает или смотрит новости, если она вообще помнит эти имена – а я думаю, эти имена и то, что она сделала, не дадут ей спать по ночам, – то скоро она точно все узнает.

Ты долго молчишь.

– Я ходила к твоему отцу.

Я резко вскидываю голову. Это еще одна вещь, которой я никак не мог ожидать.

– В тюрьму. После всего, что произошло, после того, как мы больше не были вместе, мне нужно было узнать, была ли я права насчет тебя. Знала ли я тебя вообще когда-нибудь.

Я качаю головой, не желая ничего о нем слышать. Не желая слышать, что он говорил. Для меня мой отец умер в тот же день, что и моя мать. И тут я понимаю, что даже он знал, что ты жива. Более того, он решил защитить тебя. Он не попытался связаться со мной, не попытался сказать мне правду.

– Он любил тебя так же сильно, как любила Хоуп. А она правда тебя любила, Кейси. Так сильно любила. Она видела в тебе только хорошее, здорового тебя.

Ты глотаешь слезы, с трудом переводя дыхание, пока говоришь. Так же, как говорил и мой отец в тот день в мясной лавке. Не желая верить, что внутри я отнюдь не хороший. Даже после того, в каком виде он меня обнаружил. В каком виде он обнаружил мою мать. Он все еще верил в меня, настолько сильно, что был готов взять вину на себя. Дать мне второй шанс на жизнь.

И я воспользовался этим шансом. Ухватился за него изо всех