Страна клыков и когтей - Джон Маркс

— И ты этим беззастенчиво пользуешься.

— Но тебе это нравится!

В ее глазах блестели страх и желание. Встав на колени, я положила руки ей на плечи, прижала ее к матрасу и поцеловала в губы. Ее дыхание участилось.

— И тебе нравится, как я тебя целую.

Она меня оттолкнула.

— Что-то не так, Эвангелина. Ты меняешься прямо на глазах.

Несколько дней назад эти слова меня бы встревожили. Но теперь я видела ее такой, какой она была на самом деле: передо мной сидела испуганная фанатичка, окунувшаяся в самый худший свой кошмар. Она сношалась с агентом Врага — или так она думала. Как она великолепна в своей ошибке!

Прижав ее к краю кровати, я снова ее поцеловала. Она отвесила мне пощечину. Я ответила тем же. Она попыталась вывернуться из-под моих рук, проскользнуть через кровать к двери, но я поймала ее за ноги. Я стала сильной. Схватив Клемми за щиколотки, я притянула ее назад, а после, уложив силой, стащила с нее свитер и сорвала футболку.

— Отвали, — сказала она.

— Помнишь Тодда? — спросила я. — Или я заставила тебя совершенно о нем забыть?

Она подрагивала под моими руками. Я сняла собственный свитер. Увидела голубые вены на ее горле, висках и на груди. Сжав груди в ладонях, я коснулась их языком и впервые уловила биение крови под кожей. Мне хотелось съесть ее живьем. И я вдруг поняла, что если сделаю это, то ясно и четко услышу песню, которая звучала в потаенных уголках моего сознания, разберу наконец слова между слов, и все прояснится. Вот он — ответ. Я проникну в видения у меня в голове, как никогда не удавалось раньше. Прижимая ее к кровати, я сняла с нее остальную одежду, погладила, куда смогла дотянуться, запустила пальцы в промежность, ощущая жар крови. И каждую секунду думала, насколько глубже сумею проникнуть, насколько дальше зайти, и чего это потребует, и что я узнаю, когда она будет лежать передо мной разъятая на части. И в мгновение перед тем, как мое новое я решило разорвать ее на куски, я отпрянула и, завопив что было сил, приказала твари в моей голове убираться.

Клементина смотрела на меня с ужасом. Я визжала и никак не могла остановиться. Тварь не выйдет из меня, если я ее не выкричу. Слова смолкнут, лишь когда я заглушу их собственным голосом.

Она схватила свою одежду. Но слишком поздно. Она уже была нагой — такой, как им нравилось, такой, как им требовалось. Я уже слышала топот их ног. Они идут. И это была не полиция. Это было гораздо хуже. Я попыталась ей объяснить. Мы проникли в часть гостиницы, недоступную для людей. Мы вошли в ту часть, которая принадлежала Торгу. Он жирел в гостиницах, в этом самом мимолетном из жилищ. Он их любил. Они — его единственный дом, и чем более неухожен, чем более убог этот дом, тем лучше. Схватив меня за руку, Клемми меня ущипнула. И впервые я увидела ее неподдельный страх.

— Это ловушка, сука?

Да, ловушка. На дверь посыпались тяжелые удары. Шепотки у меня в голове зазвучали все громче и громче. Они слились в стоны мужчины. Я говорила с ним уже много дней, рассказывала ему, где мы. Он меня знал. Знал, что я зову. Ведь это он дал мне такой дар. Теперь я четко разбирала речь мертвецов, различала крики из далеких могил. Дверные петли разлетелись. На пороге стояли братья Вуркулаки. У каждого было по ножу и большому ведру. Ведра покачивались, подхваченные ветром шепотков, гулявшим вокруг гостиницы, порывами гигантской бури, именами могил человечества.

Сейчас я сижу с карандашом в руке и знаю правду. Как бы мне хотелось, чтобы тогда на пороге возник Торгу. Как бы мне хотелось, чтобы братья пересекли пол-Румынии и вонзили в Клемми свои ножи. Хотелось бы, хотелось бы… Ложь, конечно, как и многое другое. Торгу уехал из страны. Братья остались за две сотни миль позади. Мы с Клементиной Спенс были в комнате одни. Она была моим подношением в обмен на язык умерших. Ее жертвенная кровь пролилась на землю. Оседлав нагое тело, я приложила немилосердную руку к ее груди. Из сумочки я достала нож. Она просила оставить ей жизнь. Умоляла. Женщины, спящие с другими женщинами, всегда были фуражом для святого дела. Христиане рождены для того, чтобы умирать насильственной смертью. Оба преступления наказуемы. Я перерезала ей горло. Я напилась ее крови. Я смотрела, как она умирает.