На первом дыхании - Владимир Маканин

— Не знаю. Я хочу к нему — вот это я знаю.

Она на секунду заколебалась — чемодан был в руке, она готова была идти.

— Эй! Эй! Опять ты скис, миленький, — сказала она с улыбкой. — Не будешь ты человеком.

— Зато ты приедешь к нему человеком.

Валя (она не поняла иронии) совершенно искренне сказала:

— Да! Я приеду к нему веселой и любящей — вот такой я приеду.

Она вышла и быстро застучала каблучками, не попадая на выложенный гостиничный ковер. Иван Павлович Корнеев видел теперь ее в окно — она бежала, срезая угол асфальтовой площадки, к дороге. «Такси! Такси!» — она махала рукой.

Он выпил воды, выкурил сигарету — затем сел за телефон, чтобы сдать с таким трудом и муками добытый всего на несколько дней гостиничный номер.

— Да, — повторил он в трубку. — Да, сто семьдесят пятый… Да, прямо сейчас, он мне больше не нужен.

* * *

— Павлик! — закричала она радостным, громким голосом, вернувшись в Подмосковье, в дом, где они жили, и вбежала в комнату.

Чемодан полетел в сторону — она бросилась к Гребенникову.

— Павличек! — повторяла она, вся дрожа. — Павлик мой, только не спрашивай, ничего не спрашивай…

Она всхлипывала:

— Ну виновата, ну дрянь. Ну что ж тут скажешь? Опять этот шик, вино, ковры гостиничные, таланты… Ну слаба я, Павличек, слаба… Ну побей меня, но только не спрашивай…

Она заглядывала в глаза:

— Но ты ведь не знал, что я не в Киеве? Или знал?.. Тсс. Я сама. Я сама все скажу. Мучился? Правда?.. Ну, слава богу, я как чувствовала!

И она повторяла, без тени сомнения, повторяла искренне, как главное:

— Павличек, я только тебя люблю. Никого и никогда я не любила!

— Да… Да… Да… — отвечал он, счастливый и наволновавшийся (он приехал после сидячего ночлега в общежитии, разбитый и опустошенный). — Да, Валя. Конечно, Валя, — повторял он и, словно это было бог весть как важно, вытащил, торопясь, вторую чашку и налил ей чаю.

* * *

Но ближе к вечеру — он даже не думал, скажет он это или не скажет, — Гребенников сказал:

— Слышишь, Валя…

— Да.

— А все-таки что-то случилось. Во мне случилось. — И он добавил нашедшиеся слова: — Кончилось что-то.

Валя чистила картошку на ужин. Нож в ее руках замер на секунду и тут же опять продолжил свою как бы кружевную работу.

— Что кончилось? Ты меня не любишь, Павлик?

— Да. Так случилось — я у стены сидел и тогда уже подумал.

— У какой стены?

— Ну, там, в общежитии, у брата твоего. — Гребенников увидел ее слезы, но продолжал: — И не оттого, что я ждал. Я же тебя не первый раз ждал, а как-то одно к одному…

— Но почему же? — Она капала слезами себе на руки и продолжала чистить картошку.

— Я тоже думал — мало ли как оно может кончиться? Пугался иногда, и всякие драмы виделись… А оно само кончилось.

Она тихо сказала:

— Я… я тебе противна?

— Нет, нет, — заторопился он. — Тут и не поймешь. Противна?.. Не в том дело. — Он проговорил, раздумывая: — Совсем не в том.

И он усмехнулся, как бы удивляясь самому себе.

Послышались шаги. Сосед или его жена. Кто-то шел с кухни.

— К нам идет?

— Ага.

— Удостовериться хочет — мы это в свой дом вернулись или не мы? — сказала Валя, понижая голос, а шаги приближались.

Вошел сосед, попросил электробритву.

— Понимаешь, Павел, моя испортилась… Я уж и не надеялся, что вы приехали…

Валя тряхнула головой, слезы веером слетели. Она улыбнулась:

— А к утру надо быть бритым.

— Именно! — Сосед расплылся в добродушной улыбке, будто признался в чем-то. Он взял бритву из рук Гребенникова и ушел.

Валя сказала:

— Тишина какая… Павлик, а может быть, тебе кто-то понравился?

— Нет. Даже и намека нет… Я бы сказал. — И он махнул рукой. — Боже меня сохрани от этого!

Но хотя все было сказано и названо, Валя еще не вполне поняла. Она продолжала чистить картошку и, как при некоторой беде, с привычным вздохом сказала:

— Как же мы жить будем?

— Не знаю. Мне, наверное, уехать надо… Уехать — это обязательно.

И тут Валя не только поняла, но и испугалась.

— Нет, нет. Тогда уж я уеду… Я же виновата.

— При чем здесь это!

Она заплакала и теперь уже всхлипывала — плакала и чувствовала, что ей больно:

— Павличек! Павличек!.. Как же я жить буду? Я же не могу без тебя жить.

Она продолжала чистить, роняя очищенную картошку в кастрюлю. Кастрюля стояла на полу, прямо под ее руками.

* * *

Минута шла за минутой, и был еще такой разговор. Они поели жареной картошки, и Гребенникова, утомленного за эти дни и ночи, стало бросать в сон. Он прилег и уткнулся головой в подушку — тело расслабилось.

— Павлик, ты спишь?

— Я просто лежу, — сказал он.

Валя говорила:

— И дрались мы с тобой, и ругались, и чего только не было — неужели же теперь так тихо, спокойно?.. И конец?

Она говорила:

— А что наши?.. Они, значит, тоже меня искали?

И еще говорила:

— Ведь правда получается — какая я дрянь.

И вдруг улыбнулась:

— Нет, наши никогда обо мне плохо не скажут.

Гребенников подал приглушенный подушкой голос:

— Я… я не сплю.

— Павлик!

— Не сплю… Я только устал.

Он проснулся — она трогала его за плечо:

— Павлик, куда же ты хочешь переехать?

Со сна он не понимал.

— Ты же сказал, что ты уедешь… а куда?

— Я не знаю. В Ленинград… Варапаев к себе в институт приглашал — давно, правда, было. Позвоню, узнаю.

Она плакала.

— Ну, что же ты плачешь… Перестань.

— Я тихо, тихо. Спи.

Она притихла. Он, продолжая спать, прислушался, плачет она или не плачет — понял, что плачет, и на этом понимании, не в силах переключиться, опять заснул.

* * *

— Уж лучше я уеду.

— Почему же лучше?

— Я нехорошая.

— Начинается, — сказал Гребенников.

Валя собирала вещи. И без конца повторяла, что она уедет. Она уедет в приволжский городок, где живет какая-то полузабытая тетка. Домой ей, Вале, возвращаться стыдно. Она не смогла жить в Москве, а там, в маленьком незнакомом городке, она попытается начать жизнь снова. Что ей здесь?..