Таинственный пасьянс - Юстейн Гордер

Проснувшись утром, я первым делом попытался точно вспомнить, что Ханс Пекарь сказал перед смертью об обритой наголо девушке. Но вскоре папашка уже зашевелился в своей кровати. Начался новый день.

После завтрака мы встретили маму в холле, и на этот раз уже папашке пришлось топать обратно в номер, потому что мама настояла на том, чтобы в кондитерскую мы с ней пошли без него. Мы договорились встретиться с папашкой через два часа.

Уходя, я доверчиво подмигнул ему — это была своего рода благодарность за вчерашний день. Мне хотелось дать ему понять, что я сделаю всё от меня зависящее, чтобы образумить эту сбежавшую даму.

В кондитерской мы сделали заказ, и мама глубоко заглянула мне в глаза.

— Ты, конечно, не понимаешь, почему я от вас уехала, Ханс Томас, — сказала она.

Я не позволил вывести себя из равновесия таким началом.

— Ты хочешь сказать, что сама это понимаешь? — спросил я в свою очередь.

— Ну… не совсем… — призналась мама.

Но меня не удовлетворило такое полупризнание.

— Человек не понимает, почему он в один прекрасный день пакует чемодан и уезжает от мужа и ребёнка, не оставив никаких следов, кроме нескольких сладеньких фотографий в греческом журнале мод.

Нам принесли кофе, лимонад и целое блюдо умопомрачительно красивых пирожных, но я продолжал говорить, не позволив подкупить себя этими соблазнительными лакомствами:

— Если ты хочешь сказать, что знаешь, почему за эти восемь лет ты не прислала своему сыну ни одной жалкой открытки, то ты, конечно, понимаешь и то, что я скажу тебе "большое спасибо" и оставлю тебя в одиночестве с этим кофе.

Она сняла тёмные очки и вытерла глаза. Я не видел никаких признаков слёз, хотя, может быть, она хотела выдавить их таким образом.

— Правильно, Ханс Томас, всё не так просто, — сказала она, и вот теперь её голос дрогнул.

— В году триста шестьдесят пять дней, — продолжал я. — В восьми годах — две тысячи девятьсот двадцать дней, не считая високосных годов. Но даже в эти два дополнительных февральских дня я не слышал от родной мамы ни звука. Всё очень просто. Я хорошо усвоил математику.

Думаю, эти два дополнительных дня оказались последней каплей. То, как я присоединил ко всему мои дни рождения, заставило её схватить мои руки, и теперь у неё из глаз ручьём хлынули слёзы, хотя она и не тёрла глаза руками.

— Ханс Томас, ты сможешь меня простить? — всхлипнула она.

— Это мы ещё посмотрим, — продолжал я. — Ты можешь себе представить, сколько пасьянсов мальчик может разложить за восемь лет? Я не знаю сколько, но очень много, это ясно. В конце концов карты начинают заменять ему семью. Но когда он, глядя на туза червей, каждый раз вспоминает свою маму, становится понятно, что тут не всё ладно.

Я упомянул туза червей лишь для того, чтобы проверить, говорит ли ей это о чём-нибудь. Но она была только удивлена, не больше.

— Туза червей? — с удивлением спросила она.

— Да, туза червей. Разве на твоём жёлтом платье, в котором ты была вчера, нет красного сердечка? Вопрос в том, ради кого оно бьётся?

— Как ты можешь так говорить?

Мама была совершенно смущена и растеряна. Может быть, она решила, что её сын страдает сильным душевным расстройством, потому что её не было с ним слишком долго.

— Дело в том, что у нас с папашкой никак не сходится семейный пасьянс, потому что туз червей где-то блуждает, пытаясь найти себя, — сказал я.

Вид у мамы был такой, как будто она с луны свалилась.

— У нас дома полная коробка этих джокеров. Но они не могут нам помочь, пока мы мечемся по Европе в поисках туза червей.

Услышав про джокеров, мама улыбнулась:

— Он всё ещё собирает джокеров?

— Он сам — джокер, — ответил я. — По-моему, ты совсем не знаешь этого человека. Тот ещё тип. Но в настоящее время он прилагает все силы, чтобы вырвать туза червей из мира моды.

Мама наклонилась через стол и хотела похлопать меня по щеке, но я уклонился. Надо сохранять самообладание и не давать вознаграждения вперёд.

— Кажется, я понимаю, кого ты имеешь в виду под тузом червей, — сказала она.

— Вот и хорошо. Но только не говори сразу, что понимаешь, почему ты уехала от нас. Объяснение этой тайны похоронено в чём-то вместе с таинственной колодой карт несколько веков назад.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что карты знали, что ты уедешь, чтобы найти самоё себя. Речь идёт о такой редкой вещи, как родовое проклятие. А подобное оставляет след и в предсказаниях цыганки, и в коврижке альпийского пекаря.

— По-моему, ты меня просто дурачишь, — сказала мама.

Напустив на себя таинственный вид, я помотал головой. Потом обвёл глазами большую залу, наклонился к маме и прошептал:

— Дело в том, что ты запуталась в чём-то, что случилось на одном необычном острове в Атлантическом океане задолго до того, как папины родители встретились во Фроланде. И ты совсем не случайно отправилась именно в Афины, чтобы найти себя. Тебя привлекло туда твоё собственное зеркальное отражение.

— Какое ещё зеркальное отражение?

Я достал ручку и написал на бумажной салфетке: ANITA.

— Прочти это слово справа налево, — велел я исходя из того, что она знает греческий.

— ATINA… — прочитала она. — Фу, ты почти испугал меня! Знаешь, я никогда об этом не думала.