Таинственный пасьянс - Юстейн Гордер

♥ Альберт рассказывал всю ночь. Несколько раз во время его рассказа я пытался представить себе, каким он был в двенадцать лет.

Он сидел перед очагом и смотрел на то, что уже давно перестало быть пылающим костром. Я не перебивал его — он и сам точно так же сидел в ту ночь, когда Ханс Пекарь рассказывал ему о Фроде и загадочном острове.

Наконец я встал и подошёл к окну, смотрящему на Дорф.

Занималось утро. Над маленьким селением плыл утренний туман, над озером Вальдемарзее сгустились тучи. По другую сторону Дорфа солнце уже начало спускаться по горным склонам.

У меня в голове роилось множество вопросов, но я молчал, не зная, с чего начать. Я снова сел перед очагом рядом с Альбертом, который так тепло принял меня, когда я упал от истощения перед его домом.

От пепла в камине ещё поднималась почти незаметная струйка дыма. Казалось, будто утренний туман проник и сюда.

— Ты останешься здесь, Людвиг, — сказал старый пекарь.

Его слова можно было понять и как вопрос, и как приказ. А может, это было и то и другое.

— Само собой разумеется, — ответил я. Я уже понял, что буду следующим пекарем в Дорфе. Понял я и то, что именно мне придётся хранить тайну загадочного острова.

— Но я думаю не об этом, — сказал я.

— А о чём же, сынок?

— Я думаю об Игре Джокера. Потому что если я и есть тот самый солдат с разбитым сердцем, вернувшийся из северной страны…

— И что тогда?

— Тогда я понимаю, что… что у меня там остался сын, — сказал я и, не в силах больше сдерживаться, разрыдался, обхватив голову руками.

Старый пекарь обнял меня за плечи.

— Да, ты прав, — сказал он. — "Солдат не знает, что наголо обритая в наказание девушка родит красивого мальчика".

Он дал мне выплакаться. Когда я снова поднял голову, он сказал:

— Но одну вещь я так и не понял, и, может быть, ты сможешь мне это объяснить.

— Что именно?

— Почему эту бедную девушку обрили в наказание наголо?

— Этого я не знаю, — ответил я — Я и не подозревал, что они так надругались над ней. Правда, я слышал, что они после освобождения поступили так со многими. Девушки, которые встречались с вражескими солдатами, теряли и волосы, и честь. Из-за этого я…, из-за этого я и не пытался связаться с ней после войны. Может, ей пришлось бы ещё хуже, если бы я написал ей. Я не думал, что кто-нибудь знал о наших отношениях. Да и не в этом дело. Но когда девушка остаётся с ребёнком, тогда правду уже не утаить.

— Я понимаю, — сказал он, глядя в пустой камин,

Я встал и бесцельно заходил по комнате.

"Правда ли всё это? — подумал я. — Что, если Альберт и в самом деле немного не в себе, как говорили о нём в "Красавчике Вальдемаре"?"

Вдруг до меня дошло, что у меня нет никаких доказательств того, что всё рассказанное Альбертом правда. Его рассказ о Хансе Пекаре и Фроде мог быть вымыслом потерявшего рассудок человека. Ведь я сам не видел ни пурпурного лимонада, ни колоды старых карт.

Единственное, на что я мог опереться, — это на несколько слов о солдате, вернувшемся из северной страны с разбитым сердцем. Но и это Альберт мог придумать. Так что теперь моей единственной надеждой осталась девушка, обритая в наказание наголо. Я вдруг вспомнил, что иногда говорю во сне. Ничего странного, если бы я сказал что-то об обритой в наказание девушке — ведь я тревожился за судьбу Лине. Думал я и том, что она могла оказаться беременной. Альберту оставалось только вырвать куски из сказанного мною во сне и запечь их в свою историю. Он много расспрашивал меня об этой девушке.

С другой стороны, я был уверен, что Альберт не стал бы меня дурачить целую ночь. Сам он верил всему, что говорил. Но и это тоже можно было объяснить болезнью. Всё, о чём шептались в селении, могло оказаться правдой. Так или иначе, Альберт мог оказаться душевнобольным человеком, живущим в своём замкнутом мире.