Таинственный пасьянс - Юстейн Гордер

Лишь проснувшись поздно утром на другой день, я сообразил, что старый пекарь, которого я видел с Дорфе, был мой собственный дедушка. Потому что обритая в наказание наголо девушка не могла не быть моей бабушкой, живущей дома в Норвегии.

Однако полной уверенности в этом у меня не было. Игра Джокера не говорила прямо, что обритая наголо девушка была моя бабушка, а пекарь в Дорфе — мой дедушка. Но, думаю, в Норвегии не так часто встретишь девушку, влюбившуюся в немецкого солдата, которую звали бы Лине.

Словом, до окончательной правды было ещё далеко. Много фраз в Игре Джокера Ханс Пекарь так и не вспомнил, и потому ни Альберт да и никто другой их так и не узнал. Приведут ли эти фразы когда-нибудь к тому, что весь пасьянс с пятьюдесятью двумя фразами в своё время сойдётся?

Погрузившись в море, загадочный остров уничтожил все следы. Ханс Пекарь умер, и узнать что-нибудь у него было уже невозможно. Как невозможно и пытаться вдохнуть жизнь в карты Фроде, чтобы посмотреть, не вспомнят ли карлики того, что они говорили в тот раз сто пятьдесят лет назад.

Оставалась одна надежда: если Джокер ещё жив, он может помнить ту Игру…

Я понимал, что надо заставить взрослых вернуться домой через Дорф, хотя это и означало, что нам придётся сделать круг а отпуск у папашки должен был вот-вот кончиться.

Больше всего мне хотелось снова зайти в маленькую пекарню и сказать старому пекарю: "Это опять я. Я вернулся из южной страны. Вместе с папашкой. А он твой родной сын".

Так случилось, что дедушка стал темой серьёзного разговора за завтраком. Со своим драматическим разоблачением тайны я решил подождать до конца завтрака. После всего прочитанного в книжке-коврижке мне было ясно, что достоверность моего рассказа будет подвергнута критике. Так пусть уж поедят спокойно.

Когда мама отправилась за второй чашкой кофе, я посмотрел папашке в глаза и многозначительно сказал:

— Хорошо, что мы нашли маму в Афинах. Но у нас недостаёт одной карты, чтобы пасьянс сошёлся. И я нашёл эту недостающую карту.

Папашка бросил на маму озабоченный взгляд. Потом посмотрел на меня.

— В чём дело, Ханс Томас? Ты можешь объяснить это так, чтобы было понятно?

Я не спускал с него глаз.

— Помнишь старого пекаря, который дал мне бутылку лимонада и четыре коврижки, пока ты сидел в "Красавчике Вальдемаре" и вместе с жителями Дорфа пил дорфскую водку?

Он коротко кивнул.

— Этот пекарь твой родной отец, — сказал я.

— Глупости!

Папашка фыркнул, как заезженный конь, но я знал, что он уже у меня на крючке.

— Не надо говорить об этом здесь и сейчас, — продолжал я. — Но помни, я уверен в этом на все сто процентов!

Мама вернулась к столику и огорчённо вздохнула, узнав, о чём мы только что говорили. Однако, несмотря на отрицательную реакцию папашки, я слишком хорошо знал его, а он — меня. Он понимал, что не сможет отделаться от сказанного мною, пока не узнает всё более подробно. Он понимал, что я тоже джокер, которому иногда открываются очень важные вещи.

— А почему ты думаешь, что он мой отец? — спросил папашка.

Я не мог прямо сказать, что это чёрным по белому написано в книжке-коврижке. Вместо этого я сказал то, что придумал ещё вчера.

— Во-первых, его зовут Людвиг, — начал я.

— И в Германии и в Швейцарии это весьма распространённое имя, — возразил папашка.

— Возможно, но, кроме того, пекарь сказал мне, что во время войны был в Норвегии, в Гримстаде.

— Так и сказал?

— Не по-норвежски, конечно. Но когда я сказал, что приехал из Арендала, он воскликнул, что тоже был там, в Гримме Стаде. Полагаю, что это был Гримстад.

Папашка покачал головой.

— Гримме Стад? То есть "ужасный город" или что-то в этом роде. С таким же успехом он мог иметь в виду и Арендал… Во время войны во всём Сёрланне было много немецких солдат.

— Я знаю, — ответил я. — Но только один из них был моим дедушкой. И это был пекарь из Дорфа. Я в таких вещах не ошибаюсь.

Кончилось тем, что папашка позвонил в Норвегию бабушке. Не знаю, подтолкнули ли его к этому мои слова или он наконец сообразил, что должен позвонить матери, после того как мы нашли маму в Афинах. У бабушки никто не ответил, он позвонил тёте Ингрид, и она сказала, что бабушка неожиданно собралась и уехала в Альпы.

Узнав это, я громко присвистнул.

— Пекарь кричит в волшебную трубку, и его голос слышен за много сотен миль, — сказал я.

У папашки на лице появилось такое выражение, точно ему одновременно задали все загадки мира.

— Ты раньше никогда не произносил эту фразу? — спросил он.

— Yes, sir, — сказал я. — Очень возможно, что и пекарь в Дорфе в конце концов догадался, что видел собственного внука. Вообще-то, тебя он тоже видел, а кровь гуще, чем водица. Почему нельзя допустить, что, может, и он спустя столько лет решил позвонить в Норвегию, после того как поговорил в своей пекарне с мальчиком из Арендала? А если он позвонил, то почему не допустить, что в Дорфе, как и в Афинах, старая любовь вспыхнула с новой силой?

В результате мы поехали на север, в сторону Дорфа. Ни мама, ни папашка не верили, что старый пекарь был моим дедушкой, но понимали, что не успокоятся до тех пор, пока сами не разберутся в этом деле.

В Комо мы, как и в прошлый раз, переночевали в мини-отеле "Бараделло". Тиволи с гадалкой и всеми аттракционами уже покинули город. Но меня утешило то, что я снова получил отдельный номер. Хоть я и устал от поездки, я решил всё-таки на этот раз перед сном дочитать книжку-коврижку до конца.