Таинственный пасьянс - Юстейн Гордер

Наше великое путешествие на родину философии началось в Арендале, старинном морском городе на юге Норвегии. Мы вышли на "Болеро" из Кристиансанна в Хиртхальс, но рассказывать о том, как мы проехали Данию и Германию, почти нечего. Если не считать Леголенда и огромной пристани в Гамбурге, мы не видели ничего, кроме шоссе и крестьянских усадеб. Всё началось, когда мы добрались до Альп.

Мы с папашкой заключили договор. Я не буду ныть, как бы долго мы ни ехали до места предстоящего ночлега, а он не будет в машине курить. Сошлись на том, что будем делать много остановок для перекура. По пути в Швейцарию именно эти перекуры мне запомнились лучше всего.

Они начинались всегда с того, что папашка докладывал мне, о чём он думал, пока вёл машину, а я читал про утёнка Дональда или на заднем сиденье раскладывал пасьянс. Как правило, его рассказ так или иначе был связан с мамой. В противном случае он рассказывал о всякой всячине, которой занимался ещё до моего рождения.

С тех пор как папашка, проплавав много лет на море, сошёл на берег, его больше всего интересовали роботы. Может, в них и нет ничего особенно интересного, но папашку это не остановило. Он не сомневался, что однажды наука создаст искусственного человека.

Он имел в виду не этих дурацких железных роботов, мигающих красными и зелёными лампочками и говорящих глухими голосами. Нет, конечно, папашка верил, что в один прекрасный день наука будет в состоянии создать по-настоящему мыслящего человека. Такого, как мы. Мало того, он в то же время не сомневался, что все люди по сути являются такими искусственными изобретениями.

— Все мы живые куклы, — говорил он.

Такие заявления он делал обычно после одной или двух рюмок.

В Леголенде он долго разглядывал всех игрушечных человечков. Я спросил, думает ли он сейчас о маме, но он отрицательно покачал головой.

— Представь себе, что все они вдруг оживут, — сказал он. — Забегают между своими домиками. Что нам тогда делать?

— Ты спятил, — ответил я, уверенный, что подобные высказывания не обычны для отцов, пришедших со своими детьми в Леголенд.

Тут следовало попросить его купить мне мороженое. Я уже давно понял, что лучше всего просить чего-нибудь у папашки, когда он начинает высказывать свои завиральные идеи. Думаю, его иногда немного мучила совесть оттого, что он постоянно говорит со своим сыном о таких сложных вещах, а когда человека мучает совесть, он становится особенно щедрым. Я не успел попросить мороженого, как он сказал:

— Вообще-то, по правде говоря, мы все такие же живые игрушки.

Я понял, что мороженое мне обеспечено, потому что у папашки возникла потребность пофилософствовать.

Мы направлялись в Афины, но это были не обычные летние каникулы. В Афинах — или в каком-то другом месте в Греции — мы надеялись найти мою маму. Никто не знал, найдём ли мы её там, а если даже найдём, захочет ли она вернуться с нами домой, в Норвегию. Но попробовать стоит, сказал папашка, потому что ни он, ни я и представить себе не могли, что всю оставшуюся жизнь нам придётся прожить без неё.

Мама ушла от нас с отцом, когда мне было четыре года. Наверное, потому, что я как ребёнок продолжал звать её мамой. Со временем, узнав лучше папашку, я понял, что и его папой звать больше не следует.

Мама отправилась в дальние края, чтобы найти самоё себя. Мы с папашкой оба считали, что самое время начать искать себя, если твоему сыну уже стукнуло четыре года, так что против этого мы с ним не возражали. Я только не мог понять, почему ей, чтобы найти себя, понадобилось уехать от нас. Почему она не могла заняться этими поисками дома, в Арендале, или, если уж на то пошло, не съездить для этого в Кристиансанн? Я бы посоветовал всем, кто хочет найти себя, оставаться там, где они живут. Или они рискуют никогда не вернуться обратно.