Оглянись назад, детка! - Грация Верасани

Он никогда не тянул время фразами вроде «Как поживаешь?».

— Тебе говорит что-нибудь имя Донателла Верце? — сразу спросил он.

Молча пожала плечами.

— Она расходится с Джордано Латтиче. Из обнаруженных у него дома документов нам стало известно, что он — твой клиент.

— Точно, точно, это мой клиент! Этот засранец мне еще должен заплатить! — в волнении ответила я.

Мы зашли в ближайший бар, и Бруни заказал мне чашечку кофе. Когда я услышала от него, что Донателла Верце была найдена задушенной в собственной квартире на улице Марсала, мои ноги сделались ватными.

После такой шокирующей новости я не могла произнести ни слова. Потом я начала рассказывать Бруни о своих впечатлениях по поводу этого Джордано Латтиче: о его ревности к жене, о моих фотографиях, на которых она с многочисленными друзьями проводит время. В конце я с сомнением покачала головой и сказала:

— У него нога в гипсе, не думаю, чтобы…

— Гипсы снимают, если, конечно, нога и вправду была сломана, — перебил он меня.

Я залпом выпила кофе, обжигая горло.

— Что известно?

— Известно, что в вечер, когда погибла Верце, он с друзьями играл в покер.

— И вы ему верите?

Идиотский вопрос: Бруни никогда никому не верил.

— Мне надо посмотреть на фотографии, — ответил он.

Мы вышли из бара, сели в его машину и поехали ко мне в офис за фотографиями. Присте гивая ремень безопасности, я вдруг вспомнила, что конверт с фотографиями, который собиралась передать Латтиче, лежит в бардачке моего «Ситроена».

Через несколько минут я дала Бруни конверт и попросила держать меня в курсе дела.

Всю дорогу в агентство я ломала голову и обещала себе почитать газету, чтобы узнать подробности. Вид старшего фельдфебеля, сидевшего в кабинете в кожаном кресле, теперь уже скорее моем, чем своем, привел меня в чувство.

— Привет, я ждал тебя. — Он взглянул на меня. — Ты плохо спала?

Я долго и пристально смотрела на него. Не выдержав моего взгляда, он опустил глаза и указал на не оплаченную квитанцию.

— Папа, сейчас не время…

— И что?

— А то, что давай поговорим об Аде.

— О ком?

— Ты хорошо слышал, об Аде!

Он беспокойно поерзал в кресле, прячась в воротник пальто, которое так и не снял. Я открыла ящик письменного стола, достала бутылку анисового ликера и с грохотом, сдвинув рукой бумаги, ручки, конверты с фотографиями, поставила ее на стол.

— Будешь пить?

Он посмотрел на валявшуюся рядом с мусорной корзиной бумажку, и, стараясь придать голосу уверенный тон, сказал:

— Я не должен был разрешать ей уезжать, чтобы отдать на растерзание города, где правит неумолимая конкуренция. Мне надо было оставить ее здесь, в провинции.

Я поймала его взгляд, брошенный на бутылку анисового ликера.

— Ада знала о маме?

— В каком смысле?

Я прижала его к стенке.

— Что это не было дорожное происшествие.

— Послушай, Джорджиа, скоро тебе отключат свет…

Я грохнула сумкой об пол.

— Пускай, посижу в темноте. Отвечай!

Он устало качнул головой и посмотрел на трещины в потолке.

— Я не хочу еще раз об этом говорить.

— Мы никогда об этом не говорили!

Не глядя мне в глаза, он произнес.

— Она узнала об этом позже…

Несколько секунд я сидела, раскрыв рот от удивления. Последнее, что я увидела, когда выходила из кабинета, не в состоянии выдавить из себя ни слова, была рука отца, которая тянулась к бутылке.

— Ты не из тех, кто плачет, ведь так? — обиженно крикнула мне Ада в тот день, когда умерла наша мать.

Ада была в розовой ночной хлопчатобумажной рубашке, отороченной бархатом, с ярко-розовым бантиком на воротнике. Я только вышла из кабинета папы на первом этаже, где было полно книг о Второй мировой войне, боевых наград, а на стене — висела фотография Альчиде де Гаспери. Я растерянно смотрела на заплаканное, злое лицо сестры и чувствовала себя похожей на стеклянный шкаф, где папа держал пистолеты. Ада, свернувшись клубочком в углу постели, продолжала всхлипывать. Я знала, что рано или поздно она успокоится, как несколько лет назад во время Рождества, когда у нее разбилась кукла, которую ей только что подарили, и она завопила так сильно, что папа закрыл все окна и сказал: «Видно, ты и в самом деле ее не хотела, иначе она бы у тебя не упала».

Но теперь речь шла о маме, которая часто смеялась, устремив блуждающий и затуманенный взгляд куда-то вдаль, и мне тогда казалось, что она разговаривает с призраками. Я быстро, бессознательно или подражая, унаследовала этот взгляд.

Помню, что пока сестра плакала, я перевела взгляд на стену с маленькой масляной картиной, на которой были изображены сидящие в корзине кошки. Полшю, как Ада вытерла лицо краем кисейной занавески. Полшю, что у меня были сухие губы, а на улице лило как из ведра А я стояла в дверях, остолбенев, с идиотской улыбкой и с чувством собственной непричастности.

Сирену Батталья, невесту Альвизе Лумини, я увидела за столиком бара, где в обеденное время можно съесть первое и салаты. Она читала газету, и перед ней стоял стакан взбитого молока. У нее была худая, унылая фигура, и выглядела она старше своих двадцати девяти лет, может быть, из-за мешков под глазами или выцветших светлых волос Интересно, что связывает с ней Алвизе Лумини, этого огромного, пышущего здоровьем человека?

Сев рядом за свободный столик, я заказала капучино и уставилась на сестру, пока она не обратила на меня внимание.

— Хотите газету? — любезно поинтересовалась она.

— Да, хочу, — ответила я.

Она свернула газету и протянула ее мне со словами: «Я уже прочитала».

Ее взбитое молоко, должно быть, уже остыло.

— Счет! — крикнула она официанту, сновавшему между столиками.

Я полистала газету, пока не дошла до страницы с хроникой. Фоторепортаж о Донателле Верце явно не воздавал должное ее красоте. Я вернулась к действительности: надо было что-то придумать.

— Безумие, сначала объявили, что человек умер от инфаркта, а он потом пришел в себя.

— Именно поэтому я не позволю себя кремировать. Никогда не знаешь…

— Меня зовут Джорджиа. Джорджиа Кантини.

Она огляделась, испытывая легкую неловкость.

— Сирена.

— Имя соответствует поступкам?

Ей понравилась шутка.

— Я бы так не сказала.

— Почему? У вас такое спокойное лицо. Теперь я вижу, у вас лицо влюбленного человека.