Эшвуд - Ева Деверо

Она кусает его шею — так сильно, что пошла кровь. Багровые капли стекают по его ключице.

— Скажи, что хочешь меня, Дориан, — шепчет она.

— Я хочу тебя, — рычит он, сжимая её бёдра, входя сильнее, глубже. Он закрывает глаза. — Кэтрин.

Она толкается назад, вжимая его глубже, и когда их тела сталкиваются в бесконечной лихорадке, кинжал, спрятанный под её юбками, выскальзывает — зловеще сверкая.

Одним быстрым, жестоким движением она вонзает клинок глубоко в бедро молодой девушки. Мёртвая, она застывает, когда лезвие проходит по её грудям.

Капитан ревёт. Он безумно рычит.

Герцогиня смеётся и прижимается телом к нему, шепча:

— Я всё, что ты когда-либо хотел, Дориан — и больше. Ты любишь меня. Ты хочешь засунуть свой обжигающий член глубоко в меня и трахать, пока я не стану твоей.

Его рука скользит ниже, и она задыхается, тело дрожит от дикого голода, закусывая губу, чтобы сдержать крик.

Они падают вместе и комната наполняется медной кровью и мускусом семени.

Капитан срывает маску — обнажая искажённую улыбку под ней.

— Завтра, когда взойдёт солнце, ты будешь принадлежать мне, Кэтрин, — плюёт он. — Связанная морем. Навсегда.

Анна наклоняется, и её губы касаются его уха, пьяная от фантазий и экстаза.

— Навсегда… и вечно твоя… Дориан.

ГАБРИЭЛЬ

Я делаю шаг вперёд. Слуги тревожно переминаются, но Анна поднимает одну руку.

— Ты думала, что сможешь избежать последствий своих действий, Анна? — насмешливо спрашиваю я.

Кэтрин замирает. Она выглядит точно, как она. Она медленно поворачивается, но её маска спокойствия быстро возвращается.

— Тебя здесь не должно быть, Габриэль, — холодно говорит она. — Если нас обоих поймают, Дориан будет крайне недоволен, особенно когда вдовствующая герцогиня вернётся и нас поймают. Он ревнивый муж, как никак.

— Довольно, — требую я. — Всё кончено, Анна. Твоя ложь теперь тебя не спасёт. — Я отстраняюсь от каменных стен и делаю шаг вперёд. — Я знаю всё.

Она моргает, лишь раз.

— Ты безумен! — кричит она. — Я прикажу повесить тебя за шею!

— Твой дворецкий, — продолжаю я. — Поразительно, что человек может признать за элем и кошельком монет. Груди в банках, кости в саду, старое кружево, перевязанное красной лентой. И ты. Всегда рядом. Всегда вне досягаемости.

Она смеётся, и затем — это начинается, нечто вроде всхлипа.

— Ты, из всех людей… я думала, именно ты поймёшь.

Она бросается.

Взмах серебра. Клинок в её юбках.

Я выворачиваю её руку и прижимаю к стене. Она кряхтит, когда оружие с грохотом падает на пол, и падает подо мной — задыхаясь, дрожа, яростное, бледное существо, лишённое иллюзии.

— Ты…

Её голос теперь тише.

— Я дала им покой, — шепчет она.

Я ничего не говорю.

Она плачет и даже этому я не верю.

Я качаю головой и смотрю на все тела, сваленные в несколько ящиков в углу комнаты и банки с частями тел, расставленные на книжной полке.

— Всё это ради чего? Ради любви, которой никогда не было?

— Если ты поможешь мне, я отдам её тебе, — пытается торговаться Анна. — Ты можешь получить её, как всегда и мечтал.

Я качаю головой.

— Боюсь, для этого уже слишком поздно.

Из теней появляется фигура.

Это Дориан, он несёт на руках настоящую Кэтрин — безжизненную и бледную. На его плечо перекинута сумка. Дориан бросает её и она приземляется на пол. Сумка раскрывается и что-то выкатывается.

Голова капитана.

Рот Анны расширяется от ужаса.

Дориан подходит ко мне, а я беру Кэтрин на руки. Настоящую Кэтрин, которая дышит.

Она без сознания, вероятно, под действием наркотиков.

Её запястья закованы в железные кандалы, кожа скользкая от пота.

— Здравствуй, матушка, — говорит Дориан, когда превращение зверя пронизывает его. Мышцы растут, он стоит высоко и крадётся вперёд. Его кожа ещё не чисто рубиново-красная. — Ты всё ещё любишь меня?

Она падает навзничь, вместе с собравшейся прислугой.

Вдовствующая герцогиня хмурится на меня.

— Ты позволишь ему это сделать? Ты, из всех людей? Я вдовствующая герцогиня. Тебя повесят.

— Я защищаю законы человечества, — отвечаю я не моргая. — А ты, суккуб, ты не человек.

Дворецкий — мы уже взяли его под стражу. Скоро его будут судить за его преступления. Однако остаётся более глубокая правда. Защита Кэтрин означает защиту Дориана и наследия Эшвуда. И даже доброго имени вдовствующей герцогини.

И когда зверь возвращается, дверь захлопывается за Дорианом. Крики раздаются с другой стороны, а затем — только тишина. Под той дверью течёт насыщенная алая кровь.

Настоящая Кэтрин остаётся в моих руках.

Её кожа горяча от лихорадки, а дыхание быстро трепещет у моей шеи. Одна рука безвольно висит сбоку, другая лежит неподвижно на моей груди. Дрожь пробегает по её телу, но она не просыпается.

И всё же я держу её.

Я не должен.

У меня нет права.

Она. Не. Моя.

Боже, прости меня, я не хочу отпускать, потому что это последний и единственный раз, когда она будет в моих объятиях. Но в этот украденный миг я позволяю себе чувствовать её — дрожащую и прижатую ко мне.

Она пахнет жимолостью. Её кожа, влажная и раскрасневшаяся, липнет к моей груди там, где её сорочка разорвана. Её пульс бьётся под моим большим пальцем, когда я касаюсь впадины её горла. Я запоминаю звук её дыхания и молюсь, чтобы никогда не забыть.

Это агония.

Это блаженство.

И я проклят.

Если бы я был меньшим мужчиной, я бы поцеловал её. Я бы коснулся уголка её губ, просто чтобы узнать.

Но я не делаю этого.

Ибо я честен.

Раздаётся скрип, и дверь позади меня открывается. Дориан стоит там — его тело очищено от насилия, обнажён, но всё ещё наполовину человек. Угольно-чёрные глаза горят в тусклом коридоре, когда он возвращается к тому, кем был прежде.

Просто герцогом.

Он протягивает руки и мы обмениваемся одинаковым взглядом.

Но только один из нас обретёт покой.

Я колеблюсь на одну секунду слишком явно и глаза Дориана темнеют, пока не становятся смоляно-чёрными. С примирённым вздохом я возвращаю её человеку, которого она любит.

Кэтрин не шевелится. Она только прижимается к нему во сне. Её тело знает то, чего её разум не познал.

И я смотрю, как оон уходит.

Монстр.

Босые ноги на камне.

Кровь капает с его рук и ног, и всё же, когда он идёт, след, который он оставляет, поднимается в воздух. На один вдох, и ещё два — он исчезает.

Он не оглядывается.