Эшвуд - Ева Деверо

Я опускаюсь в кресло напротив неё и достаю из сюртука сложенный пергамент. Я не отдаю его. Пока нет.

— Его зовут мистер Сесил Беллами. Многолетний дворецкий покойной вдовствующей герцогини. — Я делаю паузу. — Он вёл себя тихо, осторожно. Но недостаточно.

Лоб Дориана хмурится.

— Улики?

Я киваю.

— Я посетил семьи жертв. Говорил со слугами, подмастерьями, конюхами. Со временем проявилась закономерность. Каждая из исчезнувших женщин имела дело с прислугой Эшвуда — не в замке, а у портнихи в деревне.

Кэтрин наклоняет голову.

— Что?

— Да, — говорю я. — Хозяйка заведения мадам Белл. Она наблюдательна, сдержанна. Она упомянула, что мистер Беллами заходил несколько раз за последний год, всегда с необычными просьбами. Приносил образцы ткани, чтобы подобрать цвет. Но ни одного заказа. Он утверждал, что выбирает товары для Её Светлости.

Глаза Дориана сужаются.

— И она поверила?

— Она не задавала вопросов. Ей нужны были деньги. Но что привлекло её внимание, так это то, что его видели разговаривающим с обеими женщинами до их прискорбной кончины.

— Он присутствовал на балу, чтобы обеспечить дополнительную поддержку прислуги.

Кэтрин некоторое время молчит. Затем тихо:

— Он говорил что-нибудь ещё? Он действовал один?

— Возможно, — спокойно говорю я. — Мы не сможем узнать больше, пока я не приведу его на допрос.

Я позволяю тишине осесть.

Кэтрин изящно хмурится.

— Но нет тел?

— Нет тел. Не там.

Я достаю кожаную сумку, висящую на боку.

Она глухо бахкает, когда я ставлю её на стол между нами. Дориан подходит ближе. Кэтрин наблюдает, её осанка элегантна, непоколебима.

— Это нашли в карете мистера Беллами, когда мои люди остановили его, чтобы поговорить, — говорю я. — Спрятанным в ящике, запечатанном смолой и солью. Он не знает, что я забрал это, ведь его взгляд был отвлечён. Для него это просто пропало.

Я открываю защёлку и поднимаю крышку.

Внутри, уложенная в льняную ткань и вощёную бумагу, стоит стеклянная банка. Прозрачная. Чистая. И наполненная почти до краёв янтарной жидкостью.

Внутри плавает неоспоримый изгиб человеческой плоти — отрезанная грудь, бледная и раздувшаяся. Соски потемнели, края сморщились там, где её вырезали из кости.

Дориан отшатывается и выдыхает через нос.

— Господи.

Я киваю.

— Я полагаю, он погружается в безумие. Если мы его заберём, он больше не будет представлять угрозы для придворных дам.

Я откидываюсь на спинку, спокойный

— Я договорился о его аресте и транспортировке в местную тюрьму на острове Эшвуд завтра утром. Я проведу последний допрос перед тем, как мы отплывём и передадим его короне.

Дориан кивает один раз.

— Хорошо.

Кэтрин прижимает пальцы к виску.

— Как ужасно. Подумать только, он всё это время был под крылом вдовствующей герцогини.

— Она не замешана, — осторожно говорю я. — Нет причин полагать, что она знала.

Я складываю пергамент и убираю его.

— Мы представим все утром. Я поговорю с принцем. С вашего разрешения, я хотел бы закончить отчёт, затем вернуться для его транспортировки.

— Делайте что должны, — говорит Дориан. — Оставьте важные документы на моём столе. Они будут подписаны на рассвете.

— Благодарю. — Я встаю, киваю один раз и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Когда я выхожу, я не оглядываюсь.

Наконец Кэтрин говорит:

— Отвратительно. Но это все Ваши улики?

— Да, — отвечаю я. — Это все мои улики.

Я заменяю банку и сумка закрывается.

Дориан проводит рукой по лицу.

— Боже всемогущий.

Кэтрин встаёт, стряхивая невидимую пыль с юбок.

— Я надеюсь, вы будете в безопасности при его транспортировке.

— Буду.

— А принц? — спрашивает она. — Ему скажут?

— Ему скажут то, что ему нужно услышать. Мы выступаем на рассвете, — ровно говорю я. — Нет нужды в театральности. Он не сбежит.

Дориан кивает.

Она не протестует, когда я встаю и желаю им обоим спокойной ночи. Она дарит мне сдержанный, грациозный кивок.

— Тогда, полагаю, этот кошмар почти закончился.

Она поворачивается и скользит из комнаты — каждый шаг плавный, отработанный. Словно она только что не смотрела в лицо безумию не мигая.

Часы спустя я жду под живой изгородью у края сада особняка, плащ накинут на плечи, сапоги утопают в земле. Мой пар клубится на холоде. Ни собак. Ни патрулей. Только гул спящего острова Эшвуд.

Карета прибывает незадолго до трёх.

Без опознавательных знаков. Маленькая. Запряжённая одной серой в яблоках лошадью.

Кучер не слезает. Но пассажир — да.

У неё силуэт Кэтрин. Те же бледные перчатки. Тот же подбитый мехом плащ. Она идёт быстро, целеустремлённо — голова опущена, движения чётки. Без фонаря. Без сопровождения. Прислуга не просыпается. Никто не видит, как она уходит.

Кроме меня.

Я следую на расстоянии. Не слишком близко. Пока нет.

Карета катится по брусчатой дорожке к меньшему портовому району поместья, где старые особняки держат ставни закрытыми, а ветер с воды завывает о камни. Она сворачивает на развилке, которую я знаю слишком хорошо — направо, где всё ещё стоит боковой дом вдовствующей герцогини.

Место, которое никто не посещал неделями.

Я слезаю с лошади и иду пешком.

Из-за железной ограды я смотрю, как она выходит, идёт по дорожке и стучит в дверь. Не тихо. Как будто она там своя. Экономка открывает. Ни вопросов. Ни недоумения. Просто кивок, и дверь распахивается.

Они приседают в реверансе, впуская её.

Я жду тридцать секунд, может, меньше. Затем подхожу к крыльцу, стараясь ступать легко на камень. Я прибываю через несколько минут после того, как она исчезает в дверях.

Дверь не заперта.

Она открывается под моей рукой без сопротивления.

Внутри всё темно. Ни даже свечи в передней. Дом тих.

Я вхожу, закрываю за собой дверь и обнажаю клинок. Спускаясь в нижние комнаты особняка, я считаю её шаги по звуку.

Сверху нет света. Только мерцание внизу.

Здесь, внизу, тишина глубже — влажный камень, старое дерево. Я следую за ними, пока путь не исчезает в коридорах для прислуги.

Затем — глубже.

Запах бьёт первым.

Старая кровь. Застоявшийся пот. Консерванты.

Коридор заканчивается ржавой дверью. Она приоткрыта на щель — достаточно.

Я под землёй. Это подвал-убежище, построенное для войны — каменные полы, железные крюки. Полки.

И тела.

Их дюжины. Не все целые.

И тут Анна поворачивается, нося её, как тонкий шёлк. Иллюзия совершенна — лицо, голос, даже осанка. Но теперь в маске есть изъян. Трещина за глазами.

Она не вздрагивает.

Только дарит усталую, элегантную улыбку.

— Тебя здесь не должно быть, Габриэль, — говорит она. — Если нас обоих поймают, Дориан будет крайне недоволен. Особенно когда вдовствующая герцогиня вернётся и найдёт нас в её доме.

Она бросает на меня взгляд искоса —