Бархатный ангел - Николь Фокс

— Ох. Значит, это была ситуация брака по договоренности?

— В каком-то смысле, — отвечает она. — Нас объединили в надежде, что что-то случится. Первая ночь, когда мы по-настоящему встретились, была на свадьбе Якова.

— Кто такой Яков?

— Старший брат Виталия.

— Отец Максима, — шепчу я.

Она снова кивает. — Я наблюдала за этого великолепием этого брака. Я смотрела, как Светлана идет по проходу в своем платье. Она была красива. И жених выглядел таким счастливым. Я была достаточно молода, чтобы поверить в сказку. Но на самом деле я стала жертвой красивой картинки. Я видела только красоту, богатство и безопасность женитьбы на Воробьевой Братве. Виталий был красив и харизматичен. Между этими вещами, как я могла не проглотить ложь?

— Он ухаживал за тобой? — Я спрашиваю. — Судя по тому, что Исаак рассказал мне о своем отце, я не могу этого точно представить.

— Не традиционным способом, — признается Никита. — Мужчины-братвы склонны ухаживать за своими женщинами по-разному.

— Случайное похищение, чтобы разжечь кровь? — Я шучу.

Она улыбается — открытой, искренней улыбкой, которая едва достигает ее глаз. — Я полагаю, что это связано с этим методом. — Я поднимаю брови, и она продолжает: — В том смысле, что у женщины действительно нет особого выбора, как только он решил, что она — та, которую он хочет.

— И Виталий решился на тебя?

— Я не говорю это с гордостью или эгоизмом, но когда я был молода, я была очень красива.

— Ты все еще прекрасна, — уверяю я ее. Легко сказать, потому что это правда.

— Ты добрая, — говорит она, но я могу сказать, что она не получает особого удовольствия от комплимента. Она прошла этап, когда ее внешность имеет для нее какое-либо значение. Мне вдруг приходит в голову, что, может быть, она даже обижается на это за то, что это привлекло внимание человека, который так резко изменил ход ее жизни.

— Через несколько месяцев у меня была собственная свадьба, — продолжает Никита. — Она была не такой величественной и большой, как у Якова. Как младший брат, это было уместно. Но на тот момент мне казалось, что это идеально. Я была так счастлива в тот день. Я была горда быть его женой.

Я киваю. — На какое-то время, да? Но он изменился.

Никита вздыхает. — Я не была для него человеком; Я была его собственностью. Он использовал меня, когда это было ему удобно, и вскоре после этого отказался от меня. Он развлекал своих шлюх в нашей постели и проявлял неуважение ко мне перед своими мужчинами, просто чтобы посмеяться.

Я вижу глубину ее унижения, запечатленную в каждой черточке ее лица. И впервые она кажется мне старой. Она выглядит пораженной всеми прожитыми годами. Шрамы так, как я могу видеть, и так, как я не могу.

— Я знала, что никогда не смогу оставить его. Если бы я попыталась, он бы меня убил. Поэтому я осталась и решила найти утешение в своих детях. Но… — Она замолкает и снова выдыхает. Еще один глубокий, кавернозный вздох, пронизанный затяжной болью, затяжной потерей. — Я была дурочкой, когда думала, что мои дети принадлежат мне. Как и я, они были его собственностью. Они всегда были. Я думала, что, по крайней мере, мне удастся сохранить одного. Богдан будет моим. Но нет… его тоже забрали.

— Ты делаешь вид, будто их у тебя украли и больше не вернули.

— Вот как это чувствовалось. Мы жили под одной крышей. Но действовали они по другим правилам. Они ответили своему отцу. Их учил он. У них были няни и репетиторы. Он был у них. Для чего я им был нужна?

— Любовь?

Она поднимает на меня глаза и улыбается. — Я боролась, Камила, — мягко говорит она. — Я едва знала, как любить себя. Как я могла любить их? Особенно, когда они так полностью принадлежали ему.

Я изо всех сил пытаюсь понять, что она пытается мне сказать. — Но ведь… ты любила их?

— О, Боже, да, — говорит она, и ее глаза расширяются, когда она понимает, что я неправильно поняла. — Конечно, я любил их. Я люблю их обоих. Они мои сыновья. Но мне никогда не приходилось формировать их, воспитывать или заботиться о них в трудные моменты их жизни. Меня держали на расстоянии.

— Почему?

— Потому что Виталий воспитывал лидеров. Дона, — объясняет она. — Он хотел отсеять в них любую мягкость. Он хотел убедиться, что я не развращу их своими слабостями.

— В чем заключаются твои слабости: сострадание, сочувствие, привязанность?

— Все вышеперечисленное.

— Тогда он оказал им медвежью услугу.

Она качает головой. — Он так и не понял чего-то: таких вещей из людей не вытравишь. Как бы ты ни старался. Природа иногда значит гораздо больше, чем воспитание. Виталий предполагал, что, поскольку его отношения были транзакционными, то же самое будет и с его сыновьями. Он никогда не предвидел этого.

— Какая часть?

— Связь моих сыновей друг с другом. Исаак защищал Богдана на каждом шагу. Это причина, по которой у него было какое-то подобие детства.

Я думаю о тех шрамах на предплечье Исаака, и чувствую, как мое сердце сжимается при виде десятилетнего мальчика, стоящего перед своим младшим братом, словно живой щит.

— Исаак дал отпор Виталию.

— Для Богдана, да. Он делал это снова и снова. Виталий понял, что если он нажмет, то проиграет битву. Но он решил сосредоточиться на том факте, что Исаак в таком юном возрасте был достаточно сильным и смелым, чтобы противостоять ему. Это предвещало хороший день, когда Исаак возьмет на себя управление.

— Нет никого сильнее Исаака, — мягко говорю я.

Никита улыбается. — Он хотел бы услышать, как ты это скажешь. Виталий бы тоже. Но не обманывайся его блестящими доспехами, Камила. Каждому человеку нужен кто-то, кто поможет ему нести его бремя. Даже я.

То, как меняется выражение ее лица, сразу меня сбивает с толку. Такое ощущение, что мы долго крутились вокруг чего-то скрытого, и я только сейчас понимаю, о чем она на самом деле пришла поговорить.

— Кого ты выбрала, чтобы помочь тебе нести свое бремя? — спрашиваю я, тщательно подбирая слова.

Она улыбается, как учитель, чей ценный ученик понимает урок. — Человека, который был добр ко мне.

Она говорит это по-всякому, но словами: у меня был роман. Наверное, с кем-то из близких Виталию, если предположить. Возможно, один из его лейтенантов.

Кто-то поклялся защищать его и его семью.

— Это было смело с твоей стороны, — говорю я без осуждения.

Никита пожимает плечами. — Не совсем. Я была в