Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

* * *

Смотровая площадка была на холме, откуда открывался вид на весь город.

Мы вышли из машины, и я замерла на краю, глядя на эту панораму. Дома, улицы, мосты — всё было покрыто снегом, и солнце отражалось от каждой крыши, от каждого окна, создавая ощущение, что город светится изнутри.

— Здесь всегда так красиво зимой, — сказал Саша, вставая рядом. — Я часто приезжаю сюда, когда нужно подумать.

— И о чём ты думаешь? — спросила я.

— О разном, — он пожал плечами. — О работе, о жизни, о том, что будет завтра. Иногда просто смотрю на город и чувствую, что я часть чего-то большого. И это помогает.

Я смотрела на заснеженный город, и впервые за долгое время чувствовала, что земля под ногами снова твёрдая. Не та зыбкая почва, которая уходила из-под ног каждый раз, когда я включала новости. Не та пропасть, в которую я падала, когда узнала, что поиски прекращены. Просто земля. Твёрдая, надёжная, настоящая.

— Спасибо, — сказала я, не глядя на него.

— За что?

— За то, что привёз сюда. За то, что был рядом. За всё.

Он повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд.

— Кристина, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. — Я не прошу у тебя ничего прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Не как врач. Я просто буду рядом, сколько понадобится.

Я посмотрела на него. Ветер трепал его тёмные волосы, и снежинки таяли на ресницах, и он был таким красивым, таким настоящим, что у меня перехватило дыхание.

— Сколько понадобится? — спросила я.

— Сколько скажешь, — он улыбнулся. — День, неделя, месяц, год. Всю жизнь, если захочешь.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле, и я только смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Но это были хорошие слёзы. Светлые.

— Я хочу, — прошептала я. — Я очень хочу.

Он обнял меня, и я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его руки обвивают меня, как он держит меня так, словно я — самое ценное, что у него есть.

— Тогда я буду рядом, — сказал он. — Всегда.

Мы стояли на смотровой площадке, обнявшись, и смотрели на город, который сиял в лучах зимнего солнца. И я знала, что этот момент останется со мной навсегда. Как напоминание о том, что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет. Даже после самой сильной боли можно снова почувствовать, что ты жив.

* * *

Домой я вернулась через час.

Ольга помогла занести вещи, поставила коробку с ёлкой на столик в прихожей, окинула взглядом квартиру, которая была такой же, какой я оставила её в тот вечер, когда мы поехали в аэропорт.

— Может, остаться? — спросила она, глядя на меня с беспокойством.

— Не надо, — я покачала головой. — Я справлюсь.

— Уверена?

— Уверена, — я обняла её. — Спасибо, что была рядом. Иди, отдыхай.

Она ушла, и я осталась одна.

Квартира встретила меня тишиной.

Я стояла в прихожей, смотрела на знакомые стены, на диван, на котором любила читать по вечерам, на кухню, где мы с подругами пили чай и строили планы. Всё было на своих местах. Но что-то изменилось. Я изменилась.

Я прошла на кухню, поставила чайник. Пока он грелся, я смотрела в окно на двор, где дети лепили снеговика, и думала о том, как странно возвращаться домой, когда внутри пусто. Не физически — морально. Пустота, которую оставили после себя те, кто не вернулся.

Чайник закипел. Я заварила чай, взяла чашку и села на диван. Тишина давила. Раньше я любила тишину — она помогала думать, отдыхать, быть собой. Но сейчас она была другой. Громкой. Пугающей.

Я включила телевизор. На экране мелькнули новости, и я быстро переключила канал. Не сейчас. Не сегодня.

Наткнулась на старый фильм, который знала наизусть. Оставила. Пусть хоть что-то звучит.

Я пила чай, смотрела на экран и чувствовала, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Не физическая — та, что копилась внутри все эти дни. Я легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза.

Сон не шёл.

Я лежала, слушала, как тикают часы на стене, и думала о том, что сейчас делает Саша. Наверное, вернулся в больницу. Или поехал домой, к своему коту Булгакову. Я улыбнулась, представив, как он кормит чёрного кота, разговаривает с ним, рассказывает о своём дне.

Телефон завибрировал. Я взяла его и увидела сообщение: «Добралась?»

Я набрала ответ: «Да. А ты?»

«Тоже. Как ты?»

«Странно. Тишина».

«Привыкнешь. Хочешь, приеду?»

Я посмотрела на экран, и сердце забилось быстрее. Мне так хотелось сказать «да». Но я знала, что не могу. Не сейчас. Не в первый день.

«Не надо. Я справлюсь. Спасибо».

«Тогда позвоню вечером. Хорошо?»

«Хорошо».

Я отложила телефон и закрыла глаза. Внутри было пусто, но эта пустота уже не пугала. Потому что я знала: я не одна. Даже когда тишина кажется невыносимой, есть тот, кто может её нарушить. Всего одним звонком. Одним сообщением. Одним «я рядом».

* * *

Первые дни были самыми трудными.

Я просыпалась среди ночи и не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. В больнице всегда был какой-то шум — шаги в коридоре, голоса медсестёр, капельница. Здесь было тихо. Слишком тихо.

Я вставала, шла на кухню, грела чай. Сидела у окна, смотрела на спящий город и думала о них. О Маше, Жене, Лере. О том, что они никогда не увидят этот рассвет. Не выпьют этот чай. Не вернутся домой.

Слёз не было. Была только глухая, ноющая боль, которая жила где-то в груди и не проходила.

Иногда я брала телефон и смотрела их фотографии. Наши общие, в кафе, на море, в парке. Маша смеётся, Женя щурится на солнце, Лера строит рожицу. Я смотрела и улыбалась сквозь слёзы.

— Как вы там? — шептала я. — Как вы?

Ответа не было. Но мне казалось, что они слышат.

Саша приезжал каждый день.

Он забирал меня после смены, привозил продукты — я совсем перестала следить, что есть в холодильнике, — помогал разобрать вещи, которые Ольга привезла из больницы.

— Ты не обязан, — сказала я однажды, когда он мыл посуду на моей кухне.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Но я хочу.

— Ты устаёшь после смены. Тебе нужно отдыхать.

— Я отдыхаю здесь, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — С тобой.

Я