Проще, чем кажется - Юлия Устинова

— Мам, все хорошо. Правда, — спешу ее заверить.

Если честно, ума не приложу, что сейчас у нее в голове происходит. И кем она меня считает.

— Да я уж вижу, как хорошо. Говорила, что с одним, а сама с другим…

О, нет. Очень даже понятно, кем она меня считает.

— Я… с ним… Я, короче, с Максимом теперь, — сообщаю в свою защиту.

— Давно? — недоверчиво смотрит мама.

Я усмехаюсь, вспоминая, с чего у нас все с Потаповым началось, и сознаюсь:

— Чуть больше недели.

Несколько секунд меня разбирают самые противоречивые эмоции: от раздражения из-за необходимости оправдываться до чувства вины и стыда, потому что обманывала маму. А еще так тоскливо на душе становится, хоть волком вой.

— Мам, прости… меня… пожалуйста, — шепчу отрывисто.

В груди бурлит. Дыхание сбивается.

Как же хочется, чтобы меня ни о чем не спрашивали, а просто поняли.

Запрещаю себе лить слезы перед мамой, но сразу же сдаюсь и разражаюсь плачем.

— Маш, Маша… — подойдя и обняв, перепуганная мама меня по волосам и спине гладит. — Да за что мне тебя прощать? Маш? — А я реву и реву. Ничего не могу с собой поделать — столько всего внутри скопилось, что, кажется, если не дать этому выход со слезами, то у меня душа в клочья порвется. — Да что ты плачешь-то, горе мое луковое⁈ — мама тоже всхлипывает.

— Всё… хорошо-о-о, — сквозь слезы утверждаю.

— Что хорошо? Что⁈ Что ты у меня все как неприкаянная? Что ты все мечешься⁈

— Я не знаю, мам… Я не знаю…

— Маш, да что случилось у тебя⁈ — полукриком-полувздохом разражается. — Что стряслось? Кто обидел? Кто⁈ Денис этот, да? — с заметным ожесточением имя его произносит. — Да плюнь ты на него! Плюнь и разотри! А-то, смотрите-ка, какие мы важные! Какой у нас характер и самомнение! Думаешь, я про него ничего не поняла? Да сразу всё поняла! Что себя очень любит! — делится своими наблюдениями моя проницательная. — Ничего! Ничего! У нас тоже характер, да? — плотно прижимая ко мне ладони, по щекам меня гладит и сама уже тоже плачет во всю. — Ты у меня вон какая… Умница, красавица… Все при тебе. Пусть найдет такую!

Ее слезы окончательно разбивают мне грудь. Плачем на плече друг у дружки.

— Расскажи, Маш, расскажи… Сердце болит же за тебя, дочка, — отчаянно просит мама.

— Мам, да правда… Честное слово… Все хорошо. Клянусь… — заверяю ее, судорожно дыша сопливым носом. — И никто меня не обижал… Я просто такая дура, мамочка… Почему я такая дура у тебя? Почему? В кого? Вам, наверное, меня подкинули…

— Ну какая ты дура? Кто сказал? Сами они все дураки! — возражает мама. — С Максимом-то что у тебя?

— Я люблю его, мам… Я так его люблю…

— А он чего?

Не сговариваясь, обе отстраняемся. Кусая соленые губы, мычу что-то на влюбленном:

— И он… Он такой, мам… Он такой… Знаешь?

— Знаю, Маш… Конечно… Знаю.

И мы так заняты своей истерикой и объятиями, что даже не замечаем, как папа дверь открывает.

— Ахой! — о своем появлении сообщает громким морским приветствием, как раньше делал — а он же у нас во флоте служил. Мы с мамой выпускаем друг друга и к нему поворачиваемся. — О, они уже рыдают! — отец усами шевелит.

— Привет, пап, — сиплю пропавшим после плача голосом.

Обнимаемся крепко, и папа требует объяснений:

— Что случилось?

— Твоя дочь влюбилась, — всхлипывает мама, опережая меня с ответом.

— В кого это?

— Да в Максима нашего.

— О как, — присвистывает папа. — А он что?

— С вещами ее привез, — мама красноречивый взгляд на мое барахло переводит.

— Я сама его попросила привезти, — снова оправдываюсь и в штыки: — И, если я мешаю вам тут, я уйду.

— Вот, погляди на нее, — хмыкает заплаканная мама. — Вся в тебя! Слова не скажи!

— А это еще тут кто? — папа на корточки перед переноской опускается, услышав недовольное Вусино «мяу».

Вступился за меня. Защитник.

— Кот. В подъезде осенью подобрала. Он со мной, — тороплюсь вызволить своего питомца из заточения.

— Ну-ка… Иди сюда. — И папа сразу Вусю на руки подхватывает. Он, как и я, неравнодушен к любой животине. — Кот… — прыскает папа себе в усы после визуального осмотра — Вусе под хвост бесцеремонно заглядывает. — Если это кот, то я балерина. Кошка у тебя, Мань.

И мне впервые нет дела до того, к какому гендеру принадлежит Вуся.

Я беру за руку маму, тяну ее к отцу.

Мама притихает. Папа замирает — не зная улыбаться ему или бежать прочь.

— Мам, пап, я так по вам соскучилась… — с надрывом им сообщаю. — Так соскучилась, родные мои…

Обнимаемся всей семьей: мама, папа, Вуся и я.

Снова давая волю слезам, ощущаю какую-то невероятную значимость этого момента. А еще что-то теплое на правом плече чувствую, в том месте, где меня никто не касается. И теперь я точно знаю, кто у меня за ним вот уже столько лет стоит.

24

Весь день проходит в череде самых обычных домашних дел.

Хоть мама по привычке и ворчит, что в Рождество нельзя стирать, я делаю пару загрузок, иначе завтра мне будет не во что переодеться. В конце концов, стирка — это не грех. И она никак не влияет на чистоту моих помыслов в этот великий праздник.

Во второй половине дня начинается сильный снегопад. И мама замечает, что снег на Рождество — хорошая примета.

На что папа подкалывает ее в своей привычной манере:

— Это потому что мне его кидать, да?

А мама благосклонно отбивает:

— Нет. Правда хорошая. И, между прочим, все эти годы я снег сама убирала.

Вздохнув, папа тушуется и выходит во двор. В окно вижу, как он закуривает и делает несколько ходок до ворот и обратно. Пока он борется со снегом, очищая двор и площадку у гаража, мы с мамой занимаемся приготовлением ужина. Гвоздь меню — запеченная с грушей курица. Но, если честно, толку от меня мало. Из рук все валится. Я то и дело выпадаю из разговора, думая о том, где сейчас Макс, что он делает и думает ли он обо мне. И мама, глядя на меня, нет-нет да и вздохнет.

И я вздыхаю. И вздыхаю. И вздыхаю…

Состояние такое, словно у меня одно полушарие под просекко, а второе в мыслях о Потапове совсем ссохлось. Поэтому, когда около семи его крузак паркуется возле нашего дома, я чуть в окно не вываливаюсь, чтобы