Анна и французский поцелуй - Стефани Перкинс

– Что сегодня вечером делает Эллен? – В ее голосе звучит ехидство.

– Пффф. Элли идет на какую-то отвратительную костюмированную вечеринку.

– Тебе не нравятся костюмированные вечеринки? – спрашивает Мер.

– Я не умею шить костюмы.

– Только шапки, – парирует Рашми.

– Я и не знала, что кто-то за пределами школы празднует Хеллоуин, – замечаю я.

– Кое-кто празднует, – говорит Джош. – Владельцы магазинов несколько лет назад пытались популяризировать праздник. Ничего не вышло. Однако какой-нибудь школьной чиксе только дай возможность нарядиться распутной медсестрой, она такой шанс не упустит.

Сент-Клэр запускает куском козьего сыра в голову Джоша, и кусок попадает тому по щеке.

– Ну ты и жопа. Она вовсе не собирается наряжаться распутной медсестрой.

– Значит, обычной? – невинно спрашиваю я. – В коротеньком платье и с нереальным декольте?

Джош и Рашми прыскают со смеху, и Сент-Клэр натягивает шапку на глаза.

– Ух, ненавижу вас всех.

– Эй! – возмущается Мередит. – Я ничего не говорила.

– Ненавижу всех, кроме Мер.

К нам выходит небольшая группка американских туристов. На их лицах написано смущение. Бородатый парень лет двадцати открывает рот, чтобы заговорить, но Рашми его опережает:

– Джим Моррисон^[26] там.

Она машет куда-то вперед, дальше по дорожке. Бородатый парень с облегчением благодарит, улыбается, и туристы уходят.

– Как ты поняла, что им нужно? – спрашиваю я.

– Им всем нужно одно и то же.

– Тогда им стоило бы поискать Виктора Нуара, – говорит Джош.

Все смеются.

– Кого? – Быть темной, необразованной личностью не так уж и весело.

– Виктор Нуар – журналист, застреленный Пьером Бонапартом, – говорит Сент-Клэр так, словно это что-то объясняет, и сдвигает шапку с глаз. – Статуя на его могиле якобы помогает… усилить сексуальную привлекательность.

– Причинное место ему натерли до блеска, – уточняет Джош. – На удачу.

– Почему наш разговор постоянно скатывается к тем самым местам? – возмущается Мер. – Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Правда? – восклицаю я. – Прямо-таки до блеска?

– Еще какого, – смеется Сент-Клэр.

– Я должна это увидеть. – Я делаю последний глоток кофе, вытираю со рта хлебные крошки и поднимаюсь. – Где Виктор?

– Позволь мне.

Сент-Клэр вскакивает и бросается вперед. Я за ним. Он продирается сквозь переплетения голых ветвей, а я же иду по его следу. Хохоча как ненормальные, мы вдруг оказываемся на тропинке и врезаемся прямо в охранника. Он хмурится на нас из-под козырька форменной кепки. Сент-Клэр невинно улыбается и слегка пожимает плечами. Охранник качает головой, но позволяет нам пройти.

Сент-Клэру все как с гуся вода.

Мы шагаем с преувеличенным спокойствием. Этьен показывает туда, где фотографируются какие-то люди. Мы занимаем место в конце очереди. Из-за алтаря, усеянного розами и винными бутылками, выскакивает худая черная кошка и исчезает в кустах.

– Ух ты, довольно жутко. Счастливого Хеллоуина!

– Ты не знала, что это место – родина трех тысяч кошек? – спрашивает Сент-Клэр.

– Конечно же знала. Хранится в мозгу в папке «Кошачьи, Париж».

Сент-Клэр смеется. Туристы направляются к следующей достопримечательности, а мы улыбаемся, поскольку пришли к Виктору Нуару. Статуя в натуральную величину лежит на могиле прямо над захоронением. Рядом цилиндр. И несмотря на то, что скульптура в серо-зеленой патине имеет одежду, на штанах действительно заметен приличных размеров бугорок, натертый до блеска.

– Если я его коснусь, то смогу загадать еще одно желание? – спрашиваю я, вспомнив про нулевую точку.

– Нет. Виктор отвечает только за сексуальную привлекательность.

– Давай, потри его.

Сент-Клэр пятится подальше от могилы.

– Нет, спасибо, – со смехом отвечает он. – Мне не нужны подобные неприятности.

Мой собственный смех застревает в горле, когда до меня доходит смысл сказанного. Спокойно, Анна. Это не должно тебя беспокоить. Не дай ему увидеть, что тебе не все равно.

– Что ж… Если не хочешь трогать, это сделаю я. Мне ничего подобного точно не грозит… – Я театрально понижаю голос: – Знаешь, я слышала, чтобы забеременеть, нужно сначала заняться сексом.

И тут я вижу, что в голове Сент-Клэра рождается резонный вопрос. Черт! Возможно, это была опрометчивая шутка. Сент-Клэр наполовину смущен, наполовину заинтригован.

– Так ты… эм… девственница?

Ааааа! ЧЕРТ БЫ ПОБРАЛ МОЙ ДЛИННЫЙ ЯЗЫК.

Конечно, я бы предпочла соврать, но правда сама слетает с губ:

– Я еще не встретила человека, который бы меня взволновал. То есть я никогда не встречалась ни с кем, кто волновал бы меня в этом смысле. – Я краснею, но статую Виктора глажу. – Такое вот правило.

– В этом есть смысл.

Статуя еще теплая от прикосновений рук других посетителей.

– Я спрашиваю себя, если произойдет худшее и я действительно залечу, то как буду объяснять ребенку, кто его отец? Буду ли сгорать от стыда? Если ответ хоть немного близок к «да», значит, без вариантов.

Сент-Клэр медленно кивает:

– Это хорошее правило.

Я понимаю, что держу Виктора за то самое место, и отдергиваю руку.

– Стоп, стоп, стоп! – Сент-Клэр вытаскивает телефон. – Еще раз, для будущих поколений.

Я высовываю язык и принимаю смешную позу. Сент-Клэр делает фото.

– Превосходно, будет что поставить на твой зво… – Телефон внезапно звонит, и Сент-Клэр пугается: – Жуть!

– Это призрак Виктора желает узнать, почему ты его не потрогал.

– Да нет, мама. Подожди минуточку.

– У-у-у-у, погладь меня, Сент-Клэр.

Он отвечает, пытаясь сохранить серьезный вид. К нам подходят Мередит, Рашми и Джош. Они несут остатки ужина.

– Спасибо, что бросили нас в одиночестве, – говорит Рашми.

– Мы же сказали, куда идем, – отвечаю я.

Джош хватает статую за причинное место:

– Мне кажется, это сулит семь лет неудач.

Мер вздыхает:

– Джошуа Уассирштейн, что бы сказала твоя мать?

– Она бы гордилась, что в прекрасном учебном заведении, куда она меня отослала, я научился столь изящным манерам. – Парень наклоняется и начинает лизать статую Виктора.