«Реми Мартен» - Светлана Полякова

«Я лечу за тобою, как перо над водою…»

Это пели где-то по радио.

«Я с тобою как с немою, как с зеленою тоскою…»

Что-то происходило вокруг меня — что-то происходило во мне, что-то происходило с моей жизнью…

«Я лечу за тобою, как перо над водою…»

Я повернулась к нему. Теперь он смотрел прямо в мои глаза, и я пыталась удержаться, чтобы не утонуть в его взгляде.

— Саша, вы мне очень нравитесь. Я ведь не говорил, что считаю вас съемной, как вы изволили выразиться, девушкой… Мне кажется, вы еще меня не поняли. Но… дайте мне шанс!

Теперь он снова смотрел на меня, прямо в мои глаза, и я рала была бы ответить «нет», я хотела этого так сильно! Но жалость снова оказалась сильнее, моя проклятая жалость и что-то еще, что было сильнее жалости и чему я боялась дать определение… Я только развела руками, не в силах справиться с собой.

— Хорошо, — сказала я. — Но на сей раз мы пойдем туда, куда мне хочется.

Он обрадовался:

— Как вы прикажете…

Бедняга, он еще не знал, какую страшную участь я ему уготовила!

День тянулся медленно. Я с трудом дождалась вечера. Интересно, как он поведет себя в предлагаемых мной условиях, думала я и сама удивлялась тому, что мне и в самом деле это было интересно. Не то чтобы я предвкушала момент его возможного унижения, нет, совсем не это! Я пыталась заставить себя так думать, на самом же деле — пути Господни неисповедимы! — ловила себя на том, что этот тип меня заинтриговал.

Я была уже готова к выходу. На сей раз я нормально оделась, поскольку теперь мы должны были провести время в моем мире. Насколько он будет готов принять Райкова? «А что, собственно, это изменит, Саша?» — задавала я себе вопрос. Оказывается, очень многое. Если, скажем, мой мир примет Райкова, я тоже посмотрю на него с интересом. А если сам Райков не отторгнет мой мир, это будет… Это будет…

— Сама не знаю, — фыркнула я, проводя по своим непослушным кудряшкам щеткой. — Наверное, мой мир перевернется… И вряд ли Райков выдержит предстоящее ему испытание!

«Ну а если все-таки это случится? — тревожился мой внутренний голос».

Я задумалась. На одну минуту я представила себе, что Райков понял меня до конца, принял меня такую, какой я была и какой намеревалась остаться, и — не нашла ответа.

— Этого не может случиться, — пробормотала я как заклинание. — Мы слишком по-разному воспринимаем жизнь. Мы разные. Наши миры не совпадают… Это все равно что пытаться соединить плюс и минус…

«Но плюс с минусом соединяются», — не унимался мой голос.

— И получается минус, — напомнила я. — Так что не выйдет ничего путного!

Я вышла на улицу. Осень вступила в свои права. холодный ветер продувал до нитки и казалось, что теплые дни, еще недавно радующие меня, просто фантом, мираж… Тепла нет и не было.

Где-то надрывалась певица, словно в насмешку надо мной. Что-то про «шестисотый» «мерседес» и его прекрасного владельца… Слова песни напоминали параноидальный бред, то есть были лишены всякого смысла, но мне даже это показалось дурным предзнаменованием. В конце концов, Райков был плоть от плоти своего мира. А я туда никогда не впишусь, никогда! Не лучше ли все прекратить сейчас, пока еще не поздно?

Песня оборвалась на полуслове, внезапно, как после выстрела. И тут же сменилась, как по теме — «вот пуля просвистела, в грудь попала мне»…

Уф! Я даже остановилась. Может быть, это тоже предупреждение? Больше всего на свете ты, Саша Данилова, боишься быть банальной. Теперь твоя ситуация именно такова… Ты тащишься на рандеву с мечтой этих «девушек с претензиями». Может быть, ты сама такая, вот только тщательно скрывала этот факт от самой себя?

— Но ведь я не напрягаюсь по поводу Райкова, — пробормотала я. — Мне просто любопытно, как он поведет себя…

«А тогда — пуля просвистит…»

— Мне все надоело, — прошептала я, пытаясь прогнать наваждение.

Сквозь серую дымку уходящего дня я не могла рассмотреть трезво собственные умозаключения. Все воспринималось сейчас по-другому — немного жутковато. Пуля, повторила я про себя, просвистела… Надо же все-таки быть таким ребенком… Переносить на себя все услышанное случайно. Глупость!

И я быстро пошла по улице вниз, стараясь удрать от вопросов к самой себе. Вернее сказать, пытаясь избежать необходимости самой себе на эти вопросы отвечать.

Народу перед консерваторией собралось немного, и я сразу увидела Райкова. В своем дорогом пальто он явно стеснялся — стоял, засунув руки в карманы, и вертел головой, пытаясь увидеть меня.

Я подошла к нему и мило улыбнулась.

— Привет, — сказала я. — Давно ждете?

— Нет, — покачал он головой. — Просто я не привык… Объясните мне, Саша, зачем вам было нужно, чтобы я подъехал сюда на трамвае?

— Вам не понравилось? — округлила я глаза. — Но ведь я же хочу, чтобы вы поняли, как я живу! Я очень люблю кататься в трамвае. Особенно в переполненном. Только так можно по-настоящему ощутить себя частью нации.

— Саша, я… — начал было он, но осекся.

Я подошла к афише. Мне повезло. Фортепиано. Рахманинов… Чудо!

— Вы любите Рахманинова? — спросила я.

— Я? — удивился он, окинул меня взглядом и усмехнулся немного печально. — Я не знаю, как вам ответить.

— Эго ничего, — успокоила я его. — Это не страшно Вы узнаете.

Я вошла внутрь и прошла к кассе. Билеты стоили тридцать рублей, и я купила два, вызвав райковское недовольство.

— Саша, я и сам мог бы купить билеты, — проворчал он.

— Но ведь сюда вас пригласила я, — напомнила я ему. — Так что не спорьте! С какой же стати вы должны оплачивать чужие желания?

Внутри было тепло. Мы прошли в зал, и я продолжала украдкой следить за Райковым. Я-то себя чувствовала здесь вполне нормально, как рыба в воде. А вот бедняга Райков, похоже, испытывал неудобства. Как я накануне в этовом чертовом ресторане…

Его, например, удивило, что большинство публики пришло на концерт в своем обычном «прикиде».

Я и сама была в джинсах.

— Здесь слушают музыку, — пояснила я. — А не выпендриваются друг перед другом.

Конечно, я скрыла от него тот факт, что предпочитаю консерваторию именно по причине демократичности. В филармонию все-таки стараются нарядиться. А тут большинство публики — студенты.

Наконец концерт начался.

Юный возраст пианиста заставил моего спутника удивиться.

— Господи, — прошептал он, — это же мальчик!

— В музыке шестнадцать лет уже довольно внушительный возраст, —