Развод и женская месть - Марика Мур

Я молчу.

— Ему точно легче будет там, подальше от этого всего, от неё… от него, — с горечью добавляет она. — Он же как в чужой клетке жил всё это время.

— Он бы сам так не сказал, — качаю головой. — Но я думаю, да. Именно клетка.

— А ты, Кира? Что дальше будешь делать ты, подруга?

Я отвожу взгляд к окну. На подоконнике стоят мои гиацинты — запоздало распустились, почти болезненно белые, как будто извиняются за всё.

— У меня что? — говорю. — Прекрасный адвокат. И развод. С разделом.

Зарема поднимает брови.

— Ты же хотела без раздела сначала...

— Хотела. Но потом пришёл Савва. С криками, с уговорами, с угрозами.

Я усмехаюсь. Губы дрожат, но я не дам себе снова плакать.

— Так что я подумала: если он хотел войны — будет война. Только не та, где я бегаю с разбитым сердцем и умоляю оставить меня в покое. А та, где за меня говорит человек с профессиональной злостью в глазах.

— Какой адвокат кстати? Хороший хоть, — осторожно спрашивает Зарема.

Я поднимаю глаза.

— Некрасов. Тигран Артурович.

Она моргает.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Это же... —

— Да, тот самый. Который развалил дело Корчагина в меньше, чем два месяца. И выиграл у Фирсова все споры по отцовству и имуществу.

— Он дорогой, Кира.

— Очень.

Я отпиваю чай и смотрю ей прямо в глаза.

— Но я больше не хочу, чтобы мной вытирали ноги. Не хочу взывать к совести человека, у которого её нет. Я хочу, чтобы он — Савва — увидел, что я не на коленях, а стою. И что рядом со мной — мои документы. Мои доказательства. Мой адвокат. И моя правда.

Зарема вздыхает. У неё в глазах — тревога, печаль, обида за меня.

— Я просто боюсь, Кира. Что он начнёт мстить. Что ты опять останешься одна среди всего этого.

— Нет, — говорю я и кладу руку ей на плечо. — Не останусь.

— Почему ты так уверена?

— Потому что я себе нужна.

Я впервые чувствую это отчётливо. Чётко.

— Я сама себе важна. И это новое что-то подруга. И я больше не позволю — никому — меня уничтожать.

Зарема берет меня за руку и сжимает её. Она ничего не говорит, только кивает. А я вдруг понимаю, как давно не держала кого-то за руку. Не физически — а вот так. По-настоящему.

И впервые за долгое время, я чувствую — я не сломалась. Я выжила. А это, как ни странно, начало.

* * *

На сегодня назначена встреча с адвокатом.

Я приехала на полчаса раньше. Просто не могла сидеть дома. Шагала туда-сюда по кухне, пила воду, мыла уже чистую чашку, смотрела в окно, пока не поняла: лучше я подожду в офисе.

На третьем этаже здания, пахнущего кофе и печатью, было тихо. Секретарь — молодая, худая, с тугим хвостом — встретила меня с улыбкой, кивнула:

— Проходите, вас уже ждут.

Он действительно ждал. В кабинете пахло дорогим табаком, хотя он не курил. Просто такая мебель — плотная, кожаная, с намёком на силу и уверенность.

Тигран Артурович поднял глаза от бумаг и встал.

— Кира Романовна, — кивнул. — Рад видеть вас. Садитесь, пожалуйста.

Я села. Сердце било тихо, но настойчиво, как будто изнутри стучали пальцем: «Ну что, готова?»

— Есть новости, — начал он.

Я приготовилась. К худшему. К трудному. К сложному.

Но услышала:

— Ваш супруг не возражает против условий. Он согласен на всё, что вы выдвигали.

Я моргнула.

— На всё?

Он кивнул.

— Квартира, машина, доля в бизнесе. Все пункты. Подпишет. Без суда.

Я смотрю на него. Он спокоен. Уверен.

А у меня в голове звенит: нет, это не он. Это не Савва.

— Простите, — говорю медленно. — Но в чём подвох?

Он поднимает бровь.

— Подвох?

— Да. Это не похоже на него. Он бы сражался до последней копейки. Он бы подавал встречный иск. Он бы...

Я вдыхаю, медленно.

— Он не из тех, кто просто так отпускает.

Тигран откидывается на спинку кресла. Складывает руки на груди. Смотрит на меня внимательно, чуть дольше, чем принято.

— Иногда, Кира Романовна, люди вдруг осознают, что проиграли. Что дальше только хуже. И тогда — отступают.

Он делает паузу.

— Или делают вид, что отступают.

Я чувствую, как в груди становится тяжело.

— Вы думаете, это ловушка?

— Я думаю, — спокойно отвечает он, — что человек, у которого отбирают власть и контроль, сначала уступает, а потом ищет другой способ ударить.

Я киваю. Да. Вот это — уже похоже на Савву.

— А вы?

— Я подготовлю всё юридически. Так, чтобы не было лазеек. Никаких. Если он подпишет — мы фиксируем. И тогда, Кира Романовна, вы будете свободны.

Он склоняется ко мне чуть ближе.

— Но советую: не верьте в тишину. Она часто — не покой, а передышка перед бурей.

Я молчу. Не потому, что не знаю, что сказать. А потому что он прав.

Всё слишком тихо.

А Савва — не тот, кто уходит в тишине.

ГЛАВА 18

Кира

Спустя несколько дней я вышла из офиса адвоката в полном ошеломлении. Солнце било в глаза, воздух пах свободой и чуть-чуть — гарью от прошлой жизни. Он подписал. Он согласился. Без торга. Без визга, угроз, без привычных «я тебя уничтожу» и «ты никуда не уйдёшь». Савва принял все условия. Наш дом остался мне. Квартира в центре, которую мы сдавали, — мне. Доля в компании, которую мы вместе создавали пятнадцать лет, — мне.

Так просто?

Я ехала домой и то ли дрожала от злости, то ли от какого-то липкого беспокойства. Савва не из тех, кто сдаёт позиции. Особенно вот так — без выстрела, без скандала. У него в голове вся жизнь — это борьба. А тут... мир. Почти покой. Почти согласие.

Но я знала этого человека слишком хорошо.

Дома я молча разулась и пошла на кухню. Зарема уже была там, с чашкой кофе, как будто она жила у меня. И, по сути, да — последние дни она была моей тихой гаванью. Ни одного вопроса «ну, Кира, может, не стоит?» Ни попытки пожалеть. Только — «что делать будем?» и «я рядом». Она сидела на подоконнике в халате, волосы небрежно заколоты, глаза уставшие, но теплые.

— Ну? — спросила она, даже не дожидаясь, пока я сниму пальто.

Я бросила сумку на стул, вздохнула и выдохнула:

— Он подписал. Всё. Без условий. Без визга.

— Савва? — её бровь медленно поползла вверх. — Ты серьёзно?

Я кивнула, села рядом,