Леди Ру - Владимир Станиславович Елистратов

ребенок, и она засмеялась. Она смеялась громко и долго. Я первый раз смутно расслышала ее смех через окно. Он был похож на хриплый кашель. Илона села на корточки, продолжая то ли кашлять, то ли смеяться. Смех стих, и она завыла. Теперь она уже не кашляла, а именно выла, и я слышала этот вой. Выла она монотонно и какими-то короткими завывами. Анри подошел к ней, тоже сел на корточки и стал успокаивать. Весь этот обряд успокоения длился минут десять. Илона уже не выла, а только мелко тряслась. В конце концов они встали и медленно пошли к двери. Анри обнимал Илону за плечи, и она не сопротивлялась. Дверь захлопнулась. Через пару минут из виллы вышел щуплый темнокожий мужчина в строгом сером костюме, похожий на индуса, собрал вещи в сумочку, пикнул сигнализацией автомобиля и скрылся.

Да, знойная девушка. Девушка – стервамп. И из нее мне нужно было сделать подружку. Товарочку…

Начались странные и какие-то нехорошие дни. Каждый день я видела Илону по нескольку раз, и каждый раз – никаких шансов хоть на какое-то сближение.

Уже на следующий день она обедала в ресторане. Через два столика от моего. Она была одна (Анри уехал утром; они нежно целовались на прощание), совершенно спокойная, при полном боевом окрасе и очень хороша собой. От той Илоны осталась только собачье поджимание верхней губы во время затяжек. Она много курила.

Потом я видела ее во время ужина. Мы сидели за соседними столиками. Илона заказала устриц и белое вино. Она говорила по-русски по мобильнику:

– Привет… Нет… Я сказала: нет… Это его проблемы… Я сказала: это его проблемы… Нет… Да… Пока.

Голос странный: в целом приятный и женственно-низкий, но одновременно с какими-то словно бы высокими поскрипываниями. Кажется, что в любой момент он готов сорваться в пронзительно-истерическую тональность.

Я набралась смелости и сказала:

– Извините, вы не передадите меню.

Илона то ли недовольно, то ли с недоумением посмотрела на меня.

Я оправдалась:

– Вы говорили по-русски… Извините…

Она молча передала мне меню со своего столика и тут же явно забыла о моем существовании.

Все. Продолжения не следует.

Мы пересекались в ресторане еще несколько раз. Я встречала ее у моря. Один раз, опять же – набравшись смелости – улыбнулась и поздоровалась: «Добрый день». Она едва заметно кивнула, не улыбаясь, и прошла мимо.

Еще один раз я увидела ее сквозь витрину маленького бутика. Илона выбирала сумочку. Она посмотрела сквозь меня. Улыбаться в ответ было бессмысленно. Здороваться через стекло – тем более.

Прошло три дня. Я была в отчаянии. Тимуру, конечно, звонить не решалась, позвонила Алле.

– Ал, что мне делать?!

– Классику читать.

– То есть?..

– Достоевский далеко?

Я взяла «Преступление и наказание» с тумбочки.

– Здесь.

– Так. Сейчас по-нашему шесть вечера, значит, по-вашему четыре. Ровно в шесть откроешь наугад и прочитаешь полстраницы. Ясно?

– А зачем?

– Я спрашиваю – ясно?

– Ну, ясно.

– Не «ну», а прочитаешь и пойдешь гулять.

– Опять ведьмовство?

– Опять. Делай, что тебе говорят. Ровно через два часа. Ни раньше ни позже. Все, целую.

Я легла и долго лежала, не двигаясь. Потом задремала. В прозрачной полудреме я увидела, как иду по берегу моря. Впереди меня, шагах в десяти, идет Илона. Идет странно медленно, не оглядываясь, почему-то прихрамывая на левую ногу. Мне как-то не по себе. Зачем я иду за ней? Она в куртке с откинутым капюшоном. Мы идем очень долго, проходим мимо ржавого пирса. Усиливается ветер, он треплет илонины волосы. Она накидывает на голову капюшон. Илона по-прежнему не оглядывается. Мне становится страшно. Но я иду. Отчетливо шуршит галька, на ней как-то угрожающе-вопросительно шипит морская пена. Ногам холодно, кажется, они промокли. Я смотрю себе на ноги. Оказывается, я иду босиком. Странно. Может, я потеряла кроссовки? Ведь я точно помню, что пошла гулять в кроссовках. Я оглядываюсь назад и вздрагиваю. Сзади, метрах в десяти от меня стоит Анри. Он, улыбаясь, держит пистолет и целится себе в висок. Я пытаюсь крикнуть «Не надо!» – но не могу. Раздается щелчок, Анри говорит:

– Спасибо, Дуся.

Он садится на корточки, аккуратно кладет пистолет на гальку, достает платок и трет себе висок.

– А где же кровь? – с удивлением спрашивает Анри. Он поднимает глаза на меня, смотрит куда-то мне за спину. Глаза его наполняются ужасом:

– Вон кровь, – говорит он.

Я оглядываюсь и вижу спину Илоны. Она начинает медленно поворачиваться в мою сторону. Я не хочу, чтобы она повернулась. Там будет что-то нехорошее, что-то ужасное. Мне страшно, но интересно. Я сама шепчу себе: «О, как убийственно мы любим…» Откуда эта цитата? Господи, забыла. Я поворачиваюсь к Анри и спрашиваю:

– Анри, ты не помнишь, откуда эта цитата?

Но Анри там уже нет. Я поворачиваюсь обратно и вскрикиваю от ужаса: из капюшона, вместо Илоны, на меня смотрит Храп. Он криво улыбается и говорит:

– Из Тютчева. Уже шесть. Тебе пора.

Я проснулась. Вся в поту, ноги замерзли. Да что ж это такое?.. Посмотрела на часы: без трех минут шесть. Я быстро умылась. Ровно в шесть открыла Достоевского. Наугад, как велела Алла.

Это была сцена с раздавленным лошадьми Мармеладовым. Я прочитала:

«Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серых лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу, впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик, которым он освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все говорили, кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка повторял:

– Экой грех! Господи, грех-то какой!»

Я спустилась вниз. Выпила двойное эспрессо. Вышла на улицу.

Было тепло, и начало темнеть. Я не чувствовала ничего, кроме внутренней пустоты. Казалось, она, эта пустота, тихо зудела, как подстанция. Я долго шла по набережной, потом завернула в городок и шла, уже не думая, куда иду.

Совсем стемнело. Я уже вышла из города и брела по извилистому серпантину, ведущему в гору. Пару раз я уже гуляла здесь.

Яичная луна то заныривала в зеленоватые облака, то выныривала из них, освещая аспидные каракули олив. Редкие фонари в тусклых нимбах напоминали гигантские мутирующие одуванчики.

Заморосил дождь. Пора идти назад. Дождь усилился, и все вокруг громко зашуршало. У очередного изгиба серпантина под фонарем я остановилась, развернулась и стала вглядываться в часы. Кажется, начало десятого. Слева я неожиданно услышала что-то вроде нарастающего сиплого шипения. Потом что-то хрипло взвизгнуло, и я почувствовала сильный удар в левый бок, в бедро.