Леди Ру - Владимир Станиславович Елистратов

твоя бабушка – Евдокия Ивановна. Он был практически безнадежен, но она сделала невозможное. Потом он воевал до 45-го. После войны стал разведчиком. Твоей бабушке он писал, один раз приезжал в Кресты. Предлагал ей работу в Москве, в Ленинграде. Предлагал взять твою маму, помогать ей с медицинским институтом. Но она отказалась. Она хотела жить рядом с могилой Петра Петровича.

– Я ничего об этом не знала.

– Я тоже не знал. Дед был разведчиком. Очень серьезным. Его жизнь частично рассекретили только через 20 лет после смерти, год назад. Мне дали его письма, его дневник. Так я нашел тебя. Прошлое, оно возвращается. Оно умеет ждать.

– Как героин, – зачем-то сказала я.

– Прошлое – это долг, который надо возвращать. Все это немного похоже на кино, правда?

– Да, похоже. На индийское. Ты Джимми. А я – «ача, ача».

Тимур улыбнулся:

– И теперь последнее. Совсем не связанное с предыдущим. Совсем. Можно?

– Можно.

– Будь моей женой.

Странно, но я даже не удивилась. Черная дорога стремительно вонзалась в ослепительно-белые снежные поля, изогнувшиеся дугой горизонта, и в сиренево-синее небо без единого облачка. Невидимое солнце было где-то над нами, наверное, в своем низком зимнем зените.

– Не говори сразу, Дуся. Подумай.

– Хорошо.

– Может, поспишь?

– Хорошо.

Я заснула и спала глубоко, ровно и без снов.

Когда я проснулась, желтое солнце светило слева, нависая над посиневшими снегами. Тимур улыбнулся мне:

– Подъезжаем к Курилкам.

Глава 28. Возвращение прошлого

Зимний день давно уже перевалил через полдень. Часа через полтора начнет темнеть. Синяки теней растянулись на золотистом снегу. Было нехолодно, градусов пять-шесть ниже нуля. Толстые сизые голуби ходили на своих алых культяпках вокруг курилкинских помоек. Казалось, что они плюшевые и ходят испуганным строевым шагом, как разжиревшие генералы, которых вдруг заставили маршировать перед главнокомандующим.

Немного защемило: вот оно, мое прошлое. Мелькали знакомые и полузнакомые лица. Как всегда – много пьяных. Мигалки были сняты, но многие то ли с ленивым, то ли с недобрым интересом оглядывались на нас. Мы проехали мой бывший магазин. «У Дуни» было снято. Вот и правильно: нет больше той Дуни. Три мучительно кривых тополя. Облезлая зеленая палатка.

У палатки я увидела грузчика Петю. Он был явно уже хорош: покачиваясь, ворожил на мобильнике. Как всегда, наверное, играл.

– Останови, пожалуйста, Тимур.

Я вышла из машины и подошла к нему.

– Привет, Петь.

Петя посмотрел на меня пьяно-испуганно, потом по роже его расплылась ироничная ухмылка:

– А-а-а! Едокиванна!.. Откуда это вы к нам? В нашу помоечку-то… Из ваших-то столиц?..

– Ладно, Петь. Заехала вот, буквально на час. Вещи заберу – и к маме в Кресты.

– Так-так-так… На часок, значит. Это вы на этих вот тачаночках? – он мотнул головой на джипы и пошатнулся.

– Да.

– А там кто? – он словно в испуге присел, отдавая честь и вытянув лицо. – Товарищ Гайдар?

– Ну что ты, Петь… Ты же никогда не был злым. Как твои дела, Петь?

– Станешь тут злым, мл… Бомжуем, Евдокиванна, бомжуем! Денег нет, работы нет. Гайдар вот ваш… Штанишки с нас всех снял…

– Петь, все не так, как ты думаешь. Я обязательно на днях с тобой свяжусь. Что-нибудь сообразим. Поможем.

– Вы – да, вы сообразите… Вы поможете. Трусики еще снимите и с жопы скальп… Значит, на часок, говорите… Так-так. А сейчас, значит, домой, за вещичками…

– Да, Петь. Не злись, пожалуйста. Может, денег тебе дать?

– Денег? Это можно. Только я не верну. Нечем.

Я вынула несколько тысячных.

– Не отдавай, не надо.

– У-у-ух, богатеете, Евдокиванна, богатеете. Это хорошо. Значит, на часок. Хлеб-соль, может, вам организовать.

Я вздохнула:

– Я обязательно позвоню, Петь, слышишь, обязательно.

– Угу…

– Пока, Петь.

– Всяческих благ, – и он опять издевательски присел, отдавая честь джипу и гримасничая.

– Кто это? – спросил Тимур, когда мы сели в машину.

– Мой бывший грузчик. Добрый был парень. Балбес, но добрый. А сейчас совсем озверел.

– Ну, давай его устроим куда-нибудь.

– Давай.

Я оглянулась назад. Петя куда-то звонил. Собутыльникам, наверное.

Мы подъехали к моему дому. Никого.

– Тебе помочь?

– Да нет, я поднимусь минут на десять. Возьму пару шмоток, если встречу Сяву, заберу с собой. Хорошо? Ты подождешь?

– Конечно.

Когда я прошла первый пролет, мне вдруг отчетливо захотелось курить. Какие-то неясные сухие слезы крались от ключиц, горлом, к скулам. Что это такое? Не ностальгия же? Сейчас я увижу Сяву на подоконнике. Сейчас, сейчас. Действительно, вот она.

– Сявочка, Сявочка, здравствуй.

Я погладила Сяву. Но та как-то недоверчиво сжалась, а потом отпрянула в сторону. Села в самом углу подоконника и стала смотреть мне в глаза.

– Что с тобой, Сявочка? Что случилось?

На меня смотрели все те же огромные крыжовники, но в них было что-то спокойно-безнадежное. Как будто животное с чем-то окончательно смирилось и не хочет возвращаться к надежде.

– Что с тобой, ты болеешь? Пойдем со мной, пойдем. Кс-кс…

Я стала подниматься к двери, но Сява осталась на месте. Я открыла дверь, зашла в квартиру. Было душно, пахло сухим деревом и кисловатой пылью. Я открыла форточку, и в комнату вошла солнечная полоса пара. Пар стал торопливо уходить из комнаты, от меня. Он не хотел оставаться со мной. Как Сява. Мне стало грустно. Захотелось поскорее собрать вещи и уйти. А что, собственно, мне брать? Нечего. В шкафу висела пара старых платьев, под ними стояли стоптанные кофейные лодочки. Какая-то нелепая, полосатая, как Билайн, блузка. Все старые фотографии я уже отвезла в Москву. Их и было штук десять, не больше. Вот и все. Нечего мне взять из моего прошлого. Прошлое захотело остаться без меня, а я – без него. Мы с ним развелись по обоюдному согласию. Я еще раз обошла и оглядела квартиру, села на диван. Не плакалось. Немного ломило горло, как от холода, но слезы не шли. Наверное, они тоже остались в прошлом, как кофейные лодочки и полосатая блузка. Минут десять я сидела на диване, глядя в пол. Как у Федора Михайловича: как бы в забывчивости. Пора. Я вышла из квартиры. Сявы на подоконнике уже не было. Я спустилась вниз, вышла из подъезда. Тимур стоял у машины спиной к подъезду и говорил по телефону. Вернее, слушал. Сергей с охраной сидели в своем джипе с открытыми дверями. Поодаль. Метрах в десяти. Я пошла вперед, к Тимуру. Было невероятно тихо. Я остановилась: надо мной, на качающейся ветке рябины с неопавшими пунцовыми ягодами, сидел снегирь. Тот самый, из детства. Его освещало предзакатное солнце, и его грудка казалась червлено-золотой. Он внимательно смотрел на меня. Мне