Спрут - Дмитрий Ромов

— Ну что, Сукамен? Ещё? Или не будем больше тратить силы на эту ерунду и перейдём к серьёзным вопросам?

— Да, Давид Георгиевич, пожалуйста, — проговорил скривившись Панюшкин. — Давайте перейдём к серьёзным.

Надо отдать должное, этот удар его как бы отрезвил. Глаза перестали бегать, и страх в них сменился пониманием.

— Правильно, — кивнул Давид. — Молодец.

— Я готов рассказать вам всё, что знаю. Но я хотел бы… хотел бы получить ваше честное слово, что если я расскажу всё, вы меня отпустите. И мою жену тоже. Мы не первый день знакомы, поэтому…

— Про жену вспомнил? Ты полгода со шлюхами тёрся, а теперь про жену заговорил? А ну-ка, Амир, устрой ему ещё разок.

— Не надо ещё разок! — довольно твёрдо ответил Усы. — Я же сказал, расскажу всё, что знаю.

— Ну, рассказывай.

Он рассказал всё. От начала до конца. Что было, что будет и чем сердце успокоится.

Давид слушал спокойно, не бросал на меня удивлённых взглядов, не задавал наводящих вопросов. Общий смысл того, что сказал Панюшкин, сводился к следующему. Я ничего не знаю, у меня ничего нет, я играю роль за деньги. Но мне ничего больше не надо, только отпустите. Вот Краснов. Он всё придумал. Документы у него. Я ничего не знаю.

— А ты игрок, Серёжа, — сказал с ледяной улыбкой Давид и наконец-то повернулся ко мне. — Прекрасный игрок. Таких мало. И это в восемнадцать лет. Феномен. Хотел меня вокруг пальца обвести, да? И ведь обвёл. И за нос даже водил! Ну ты, Серёжа… удивил. Нет, я, допустим, чувствовал, что здесь дело нечисто. И что Сукамен сам бы до этого не дошёл. Не смог бы, потому что мозгов ему хватает только на албанских проституток…

Он покачал головой.

— Ладно. Вы пока пообщайтесь. Напомните друг другу, если кто-то что-то, может быть, забыл. Я дам вам время освежить память. А я послушаю. Мне очень хотелось бы знать, где находятся документы Никитоса. Каждая бумажка. Каждая акция. Каждое свидетельство. Всё. Я хотел бы иметь представление обо всём пакете.

Бородачи привязали меня к стулу точно так же, как был привязан Усы, и усадили напротив него.

Голова у Панюшкина поникла, и он застонал. Ему было больно. Ещё и от того больно, что втравил его в эту заваруху я, а ломали его. Он, конечно, захотел срубить бабла и соскочить, и это совпало с моими тогдашними целями. А бабло — это такое, мягко говоря, не особо добродетельное вещество. И когда ты получаешь это бабло, особенно если получаешь его как бы ни за что, отдавать приходится кусочки своей бессмертной души. А иногда и целую жизнь…

— Вадим Андреевич… — начал я.

Хотел немного поддержать, сказать, что понимаю его. Не осуждаю, что он растрепал то, что трепать, в общем-то, и не следовало. Но он меня не дослушал, дёрнулся, закричал, что я его втянул, что заставил, что обманул и чуть ли не обобрал.

— Да хватит вам! — одёрнул его я и топнул ногой.

Топнул и снова почувствовал укол в пятке.

— Хватит! Наберитесь мужества и скоро всё закончится.

— Это точно, — сказал Давид, наблюдавший за нашей перепалкой.

Он кивнул и бородач вышел из комнаты, а вскоре вернулся не один. С ним вошёл здоровенный, абсолютно лысый мужик с безразличным взглядом. Такие люди обычно делают своё дело без удовольствия и без неудовольствия. Просто делают.

— Ну что? — спросил Давид Георгиевич. — Что скажешь, Сукамен?

— Что мне сказать! — закричал Панюшкин. — Всё у него! Я бы никогда в это не ввязался, если бы знал, о чём идёт речь!

— А сколько тебе обещали денег? — спросил Давид.

— Лям… — чуть помедлив ответил Усы.

— Миллион дирхам?

— Баксов.

— Миллион баксов за то, что ты ничего не знал? Серьёзно? А тебе не показалось это странным?

— Со мной не расплатились, он меня кинул!

— Серёжа, значит всё добро находится у тебя? — повернувшись ко мне, спросил Давид.

— Эх, Вадим Андреевич, Вадим Андреевич, — вздохнул я. — Если бы не ваша жена, которую держат в заточении, я бы этим господам никогда и ничего не сказал. А так… Ладно, так уж и быть. Да, Давид Георгиевич, все бумаги Никитоса находятся у меня. Убьёте и никогда до них не доберётесь. А там не так уж и мало.

— Сколько?

— По меркам Ширяя доляк щегловский, капля в море, расходный материал, сменный картридж. О нём и печалиться не стоит. Хотя у них, у богачей, наверное, каждая копейка на учёте. В общем, для него это, может, и пустяки, а для вас, Давид Георгиевич, сумма совсем немалая. И, получи вы её, ваши политические возможности, расширились бы неимоверно.

— Значит получу, — кивнул Давид. — Ведь бумажки у тебя?

— И да, и нет, — сказал я.

— И что это значит?

— Ну, это значит, что без меня вам до них не добраться. Вы не сможете их не только переоформить, а даже найти.

— У него адвокатша в Дубае, — сказал Панюшкин. — Наверняка он через неё всё это делал.

Я усмехнулся:

— Вадим Андреевич, вы далеко пойдёте, если вас Давид Георгиевич не остановит.

— Давай, — сказал Давид лысому.

Тот медленно снял рубашку и остался с голым торсом, демонстрируя крупные рельефные мышцы кора, бицепсы, трицепсы и пресса. Всё у него было неплохо проработано. Он подошёл к Усам и обрушил на его лицо кулак. И ещё раз. И ещё…

Голова Панюшкина откинулась, и лицо его моментально превратилось в красное месиво. Изо рта потекла густая слюна, смешанная с кровью.

— Зачем вы его бьёте, Давид Георгиевич? — спросил я. — Я же не отрицаю, что документы у меня.

— А вдруг ты его пожалеешь и быстро всё отдашь? — он скривился. — Но нет, на самом деле, просто хочу тебе показать кое-что. Я хочу, чтобы ты увидел, что люди продажные твари. А ещё я хочу, чтобы ты наглядно посмотрел, что через пару минут станет и с тобой. Вот именно с тобой. Если ты не скажешь, где находятся документы Никитоса.

Давид кивнул, и лысый здоровяк снова взялся за Усы.

— Да хватит, хватит! — сказал я. — Хватит. Я скажу. Не переживайте. Всё скажу, как на духу. Но только не здесь.

— Ты чего, уже уработал его что ли? — недовольно нахмурился Давид, глядя на своего здоровяка и на Панюшкина, не проявлявшего признаков жизни. — Зачем так быстро, Альфред?

Он покачал головой и повернулся ко мне.

— Что ты сказал?

— Говорю,