Спрут - Дмитрий Ромов

Он засмеялся.

— Умеешь в точку попасть, — сказал он радостно. — Ну что? Как говорится, не мытьём, так катаньем, да? Я тебя уже заждался. Когда ты приедешь?

— Да вот сейчас. Отпустит меня господин Чингиз, я сразу к вам и поеду.

— Хорошо. Молодец. Дай-ка мне его. Верни ему телефон. Я ему скажу ещё пару слов.

Я отдал телефон Чингизу. Тот выслушал, не меняясь в лице, потом молча отключился.

— Говорит, не ты, — сказал он, глядя на меня.

— Не я, — ответил я серьёзно, вполне понимая, что Чингиз всё ещё мог вышибить мне мозги.

Чингиз кивнул своим людям:

— Отведите его в гостевую комнату. За ним приедут через пару часиков. Иди, отдыхай. Еду тебе принесут.

— Да не беспокойтесь, я только что из-за стола.

— Я теперь за тобой буду присматривать, — мрачно добавил Чингиз. — Если после Давида живым останешься…

Он вернулся за свой стол, налил стакан виски и опрокинул в себя. Золотой пистолет он снова положил перед ним.

— Если останусь, — сказал я, — постараюсь привести вам того, кто убил Азада.

* * *

Воздух в Сочи был тёплым, солёным и ароматным. Летел я, конечно же, не один, а в сопровождении двух немногословных бородатых людей, которые уже были мне знакомы по предыдущему вояжу. Правда, в этот раз отвезли меня не в тот дом, что раньше, но куда-то неподалёку, судя по тому что я снова увидел вершины гор и почувствовал морозную сладость, чистого воздуха.

— Как странно, да? — сказал Давид, выходя мне навстречу.

Он стоял на террасе перед современной бетонной виллой, окружённой зеленью.

— Казалось бы, — добавил он, — каких-то полчаса пути, а воздух совсем другой, не такой, как внизу. Согласен?

— Попробуй с вами не согласись, — усмехнулся я. — Добрейший вечерочек, Давид Георгиевич.

— Иди, иди ко мне, блудный сын, — засмеялся он, обнял, похлопал по плечу. — Пойдём. Позавтракаем. Не вечерочек, утречко.

Я зашагал по отсыпанной галькой дорожке и, топнув ногой, почувствовал боль в пятке.

— Ты чего? — удивился Давид.

— На камушек, наверное наступил. Рановато для завтрака, ночь на дворе. Поспать бы ещё.

— Знаешь, как Наполеон говорил?

— Бонапарт?

— Да-да, он.

— Может, и знаю, но лучше, напомните.

— Он говорил, четыре часа сна для гения, пять часов сна для мужчины, шесть часов сна для женщины, а семь и больше — для идиотов.

— Серьёзно, так и говорил? — кивнул я.

— Ну да, как-то похоже. Но смысл-то ты понял.

— Подумаю над этим, — хмыкнул я. — Без бутылки сразу трудно понять.

— Э-э-э… — заулыбался Давид. — Язвительный какой. Давай, проходи. Кушать будем.

Он был в удивительно-хорошем, приподнятом настроении. Таком хорошем, что мышь под сердцем озадаченно засуетилась.

— У вас не сегодня день рождения случайно? — поинтересовался я.

— Нет. Почему спрашиваешь?

— Так. На всякий случай. Больно уж вы радостный.

— Лучше, Серёжа, — улыбнулся он. — Лучше, чем день рождения. Ведь я не просто уговорил кого-то прийти к себе, а показал истинный путь. Понимаешь? А это большая радость.

Я не ответил.

Мы зашли в большую комнату, где стоял стол. Я быстро огляделся. Обстановка мне показалась казённой, как в отеле. Скорее всего, это место использовали для встреч, временных остановок, но не для постоянной жизни. Но стол был накрыт богато, едва выдерживая обилие всё тех же кавказских кушаний. Признаться, я проголодался, поэтому начал угощаться с аппетитом.

— Ну что, Сергей? — кивнул Давид, разливая по бокалам тёмное красное вино из тяжёлой бутылки. — Ты понял?

— Если вы всё ещё про Наполеона, понял, — сказал я.

— Нет, не про Наполеона, — ответил он без раздражения. — Я спросил про Ширяя. Ты понял?

— Я вроде и так всё знал, — пожал я плечами.

— Но ты же увидел вчера его истинное лицо, да? Воочию, так сказать. Видел, как он хладнокровно тебя слил? Ты для него просто актив, понимаешь? Допускаю, даже, что самый важный, удобный и перспективный, но актив.

— Ну, это вы зря, Давид Георгиевич, — хмыкнул я. — Думаю, акции «Белого Мыса» с такой лёгкостью он бы ни за что не отдал.

— Вот! — воскликнул Давид. — Начинаешь соображать, Серёжа. Он никогда за тебя не будет биться. Только один звонок, ты видел? Ему сказали, что прищемят в одном важном для него месте, и он тут же включил заднюю, а тебя просто сдал. Послал на съедение Чингизу.

— А вы азартный человек, — сказал я. — Чингиз-то уже патрон в ствол дослал.

— Ха, — ухмыльнулся он.

— Играете с таким размахом, что, мама дорогая. Строите комбинации, плетёте. Не хотел бы я быть вашим врагом. Я только маленький кусочек этого счастья испытал, и мне уже хватило.

— Кушай, кушай, дорогой. Так что скажи мне, мой прозревший друг, теперь ты мне поможешь?

— А я и не отказывался, — ответил я, делая глоток вина из бокала. — Только, знаете ли, он будет настороже. Теперь будет меня подозревать в сговоре с вами. Он и раньше это подозревал, но сейчас, когда я окажусь живым после встречи с Чингизом… Тут как бы… Не знаю, как его убеждать.

— Ты ему что-то говорил?

— Ну, я ему много чего говорил, — сказал я, отправляя в рот кусок хачапури.

— О нас. О наших с тобой делах.

— Нет, конечно, Давид Георгиевич, — удивлённо ответил я. — Я что, идиот? Он бы меня сразу убил. Он вас подозревает во всех преступлениях. Начиная от подмены лекарств и заканчивая похищением Ангелины.

Давид хмыкнул и на мгновенье показал своё настоящее лицо — холодное, самодовольное, змеиное.

— Но если не говорил, — подмигнул он, — значит, всё будет хорошо. Я скажу тебе, как мы объясним этот эпизод.

— Объясним, конечно, — поморщился я. — Только, если вы меня не будете рассматривать как одноразовый снаряд.

— Что ты имеешь в виду?

— Да то, что я всё-таки тоже не полный идиот. Как тогда с таблеткой на обручении.

— Это, да, — живо согласился он. — Это ты тогда сам себя перехитрил. А вот если бы сделал, как я сказал, сейчас бы не было всех этих проблем.

— Сейчас бы меня самого не было, — кивнул я.

— Ладно, Сергей, хватит уже из себя Вангу строить, — нахмурился он. — Ты убедился, что я планирую комбинации так, как никто другой? Поэтому делай, как тебе говорит дядя Давид, и будешь в шоколаде. Сейчас, погоди…

Он достал телефон.

Я следил за ним. Наблюдал. И все эти весёлые обнимашки и сюси-пуси не могли ввести меня в заблуждение. Если уж Ширяй с лёгкостью отдавал меня как фигуру, которую не жалко… То для Давида расставание со мной, ставшим реальной костью в горле