Большая книга чепухи - Эдвард Лир

На Джорджио, моего драгомана, повара, слугу и проводника, у меня никогда не было причин жаловаться. Он владеет всевозможными языками, свободно говорит на десяти из них – талант, обычный для многих много путешествующих греков на Востоке, а мой Джорджио родом из Смирны.

Его лицо несколько напоминает те странные лица львов или грифонов, которые можно видеть на дверных молотках и ручках ваз, а форма нижней челюсти говорит о том, что лучше не испытывать долго его терпение.

По утрам Джорджио бывает рассеян и склонен вспоминать разные случаи из прошлого. После полудня его замечания становятся все более отрывистыми и нравоучительными – чтобы не сказать мрачными. Всякий признак нерешительности и колебания выводит его из себя. Необходимо следить за настроением слуги, от которого зависит ваше благополучие, и лучше всего не раздражать его попусту, потому что у хорошего драгомана много дел помимо капризов и беспокойств его нанимателя…

В Греции не принято затягивать утро большим и сложным завтраком, как то бывает у северян. Хорошей чашки кофе с бутербродом, как правило, достаточно. Зато перед отправлением обычно остается несколько свободных минут, чтобы сделать какую-нибудь зарисовку.

Обитатели Енидже так невозмутимы, что трудно понять, о чем они думают. Окраины этого города являют собой сельский и совершенно безмятежный вид, зато внутри намешано много всякой всячины, способной увлечь карандаш художника.

Когда мы с Джорджио на прощание пили кофе с почтмейстером, я неловко наступил на чашечку красивой трубки. Эти чашечки – что притаившиеся змеи для близорукого человека, они обычно находятся на значительном расстоянии от курильщика, живущего на другом конце невероятно длинного чубука.

Хрусь! Чашечка трубки раскололась – но никто не пошевелился. Единственной реакцией было извинение вежливого мусульманина, которое – в переводе Джорджио – звучало так:

– Гибель этой трубки при обычных обстоятельствах действительно могла бы быть огорчительна. Но в друге каждый поступок прекрасен.

Эта речь живо напомнила мне поучение итальянца сыну, покидающему родной дом:

– Если в компании кто-то наступит тебе на ногу и скажет: «Прошу прощения», отвечай так: «Напротив, мне было очень приятно!»

14 сентября 1848

Неистовый дервиш

Ближайшие окрестности Тираны изумительны. Едва выехав из города, вы оказываетесь посреди очаровательных мирных равнин, по которым бегут чистейшие реки.

Все утро я провел, не выпуская из рук карандаша, на Эльбасанской дороге, откуда открывается великолепный вид на Тирану. Вереница крестьян, возвращавшихся домой с базара, дала мне возможность сделать зарисовки их костюмов. Из тех лиц, которые оставались доступны взору – большая их часть была закутана мусульманскими покрывалами, – несколько показались мне симпатичными, но остальные были измождены трудом и заботами.

Я заметил также дервишей, носящих высокие остроконечные шляпы из фетра и черные хламиды…

Ночью, едва я удалился в свою комнату, похожую на свиной хлев, задул свечу и приготовился заснуть, как вдруг скрежет ключа, поворачивающегося в замке соседней комнаты, привлек мое внимание. Внезапно моя гнусная комната осветилась лучами света, проходившими через громадные дырки в стене у меня над головой. В то же самое время какой-то жужжащий, свистящий звук, сопровождающийся невнятным бормотанием, заполнил мой слух.

Желая понять, что происходит, я осторожно, избегая являться в открытом проломе, приник к маленькой щели в стене, разделявшей наши комнаты. И что же я увидел?

Ну конечно, одного из тех безумных дервишей, которых я приметил на дороге накануне. Он выполнял один из своих обычных трюков – вращался и кружился на месте, причем делал это в одиночестве, исключительно для своего развлечения. Он кружился сперва на ногах, а потом, наподобие двери на петлях, sur son seant[8], и предавался прочим столь же благочестивым гимнастическим упражнениям.

Притаившись за стеной и немного побаиваясь своего эксцентричного соседа, размахивавшего по комнатке своей палкой с медной ручкой, я ждал, чем же кончится это необыкновенное представление.

Кончилось оно очень просто. Старый шут постепенно, как юла, остановился в своем вращении, достал веточку винограда, съел ее, растянулся на подстилке и уснул!

28 сентября 1848

Господин Тик-ток

В украшенной резьбой и цветными арабесками коридоре, куда привела меня широкая лестница, толпилось множество слуг и домочадцев. Мое рекомендательное письмо было отнесено бею, и я почти сразу получил приглашение войти.

Приемная представляла собой квадратную комнату с тремя окнами, в одном из углов которой на диване располагался Али-бей, правитель Кройи – молодой человек лет восемнадцати, одетый в обычный синий мундир или сюртук, который носят турецкие офицеры и вельможи. Вскоре целый отряд вооруженных слуг в каких-то юбочках по приказанию бея отвели меня в отведенную мне комнату. Юного бея, по-видимому, увлекла возможность оказать гостеприимство неизвестному франку.

Моя спальня оказалась комнатой в настоящем турецком вкусе: по трем ее сторонам были устроены низкие мягкие ложа; высокий резной деревянный потолок, деревянная ширма с наброшенным сверху полосатым полотенцем, развешанные по стенам ружья, пистолеты и лошадиная сбруя, очаг, шкафчики, многочисленные ниши, окна с зелеными, оранжевыми и синими витражами – все это представлялось почти немыслимой роскошью для столь отдаленного места, как Крона!

Нелегким делом было освободиться от опеки одетых по полной форме десяти албанских слуг, которые стояли в почтительном внимании, выжидая, и как только я проявил намерение разуться, они разом бросились ко мне и были так разочарованы моим отказом принять их помощь, что я должен был объяснить им через Джорджио, что мы, франки, не привыкли к ежеминутным услугам и я буду весьма обязан, если они оставят меня в покое.

После того, как мы переоделись, бей прислал слугу сказать, что ужин будет подан через час – бей ужинает на закате – и он был рад провести это время в моем обществе. Я занял место на софе рядом с маленьким повелителем, тем временем как Джорджио, устроившись на полу, служил переводчиком нашей беседы.

Сперва Али-бей был немногословен, но вскоре разговорившись, засыпал меня вопросами о Стамбуле и, между прочим, о франках, – разные виды которых он очень смутно различал. Наконец, когда беседа стала увядать, ему пришла охота поговорить о судах без парусов и каретах, которые двигаются без помощи лошадей.

Чтобы доставить ему удовольствие, я нарисовал пароход и железнодорожный вагон. Он спросил, издают ли они шум при движении, на что я ответил наилучшим образом,