Большая книга чепухи - Эдвард Лир

Это безыскусное звукоподражание доставило Али-бею столь огромное удовольствие, что он откинулся на диван и разразился столь неудержимым смехом, какого я еще никогда не слышал от турка. Должно быть, в наказание за мои грехи, я нежданно-негаданно снискал такой успех, что был вынужден повторять мой номер до тех пор, пока окончательно не выбился из сил.

В качестве вознаграждения этот замечательный маленький паша предложил мне посмотреть маленькую немецкую коробочку для письменных принадлежностей с литографией певицы Фанни Эльсер на крышке (цена которой была, вероятно, три шиллинга в базарный день). Это сокровище было внесено личным секретарем под охраной двух вооруженных солдат и, по-видимому, рассматривалось как редкая диковинка.

По окончании нашей высокоинтеллектуальной беседы я удалился в свою комнату и был рад вкусить принесенный нам легкий ужин перед тем, как лечь и отойти ко сну.

29 сентября 1848

Ужасный старик из Авлоны

После того, как мы пересекли большой поток, наш путь лежал вдоль череды высоких холмов; местность становилась все более обжитой и веселой, и наконец около часа пополудни мы достигли деревни Паласа. После хорошего утреннего перехода мы остановились на площади или просто поляне возле какой-то захолустной церкви, давно нуждавшейся в ремонте.

Несколько албанцев отдыхали в тени деревьев, и мой проводник Анастасио вскоре оказался окружен несколькими соотечественниками, увлекшими его в свой кружок. По-видимому, они сообщили ему какие-то дурные новости, потому что он изменился в лице и, стиснув руки, что-то воскликнул несколько раз с выражением истинной скорби в голосе.

Причиной этой скорби, как он рассказал, была весть о смерти одной из его родственниц в его деревне Вуно – умерла девушка восемнадцати лет, чья изумительная красота и добронравие сделали ее маленькой королевой деревни. Увы, сказал нам Анастасио, моя деревня никогда уже не будет для меня прежней после этой потери.

– Я любил ее всем сердцем и, если бы мы поженились, наша жизнь была бы самой счастливой в мире!

Высказав это, он попросил извинить его за этот порыв печали и, охватив руками голову, уселся неподвижно с видом, выражавшим глубину постигшего его горя.

Тем временем я почувствовал, что отдохнул и настало время двигаться дальше. Едва я это сказал, как Анастасио с быстротой молнии вскочил на ноги и устремился к группе женщин, идущих к нам навстречу сквозь рощицу оливковых деревьев. Одна из женщин, кажется, интересовала его больше остальных.

Как я понял, и она, в свою очередь, была взволнована этой встречей. Вскоре они уселись вместе и принялись беседовать с оживленностью, которая убедила меня, что эта женщина была если не сестрой, то близкой родственницей или другом этому сраженному несчастьем жителю Вуно.

Наконец наши мулы были нагружены и пришло время продолжать путь, но албанка медлила в нерешительности. Никогда я не видел девушки прекрасней; каждая ее черта была верхом совершенства. Но в выражении ее лица сквозила какая-то печаль, трагическая обреченность. Черные как вороново крыло волосы свободно струились по ее прекрасным плечам и шее, и вся она с головы до ног являла собой олицетворение спокойной и величавой грации. Она была одета в открытый греческий жакет с красными узорами, длинную юбку с множеством складок и алый передник, украшенный вышивкой, – наряд, который ей чрезвычайно шел.

Девушка казалась образцом совершенной красоты; стоя, она почти не сгибалась под тяжестью своей ноши; ее лицо было наполовину в тени от белоснежного платка, небрежно накинутого на кудри. Когда мы покидали Паласу, она куда-то исчезла, но вскоре появилась вновь и сопровождала Анастасио на протяжении целой мили по дороге, ведущей сквозь оливковые рощи. Когда она наконец рассталась с ним и повернула назад, на ее лице было выражение такой горестной печали, которой нельзя было не сочувствовать.

– Ах, синьор, – сказал Анастасио, – эта девушка должна была стать моей женой, но ее выдали замуж за ужасного старика из Авлоны, который ненавидит ее, и она его ненавидит, так что они обречены быть несчастными всю свою жизнь.

– Corpo di Bacco[9], Анастасио! – воскликнул я. – Разве ты не рассказывал мне час назад, что должен был жениться на той девушке, которая умерла в Вуно?

– Верно, синьор; но ее родители были против свадьбы, так что я перестал и думать о ней. Лишь теперь, когда она умерла, я снова загрустил. Что до Фортины, девушки, которая только что ушла, то лишь ее одну я любил больше всех на свете!

– Почему же ты не женился на ней? – спросил я.

– Потому что, потому что… – отвечал расстроенный Анастасио. – Потому что у меня уже есть жена в Вуно, – да, синьор, и ребенок шести лет!

23 октября 1848

III. Корсика (1868)

Человек, проглотивший жандармов

Впять часов утра Петер, мой возничий, лошадь, поклажа, мой большой альбом, одежда и провизия на день – все готово. Вскоре к нам присоединился господин Куэнца, тоже с полной корзинкой еды, и мы отправились в горы. Свернув с большой дороги, наша экспедиция углубилась в лес пробковых деревьев.

Пейзажи вокруг были весьма приятные, умиротворенные. Пробковый лес прекрасен и структурой своих густолиственных крон, и темно-красным цветом стволов, с которых была снята кора. Господин Куэнца рассказал, что ему принадлежат четыре тысячи деревьев в этом лесу, каждое из которых приносит коры на десять су в год.

Достигнув подножья холмов, в этот час еще покрытых туманом, мы стали подниматься вверх по одной из тех второстепенных дорог, которые на Корсике зовутся routes forestiers[10]. Эта дорога изгибалась и кружила по крутому склону; никакого ограждения или парапета, разумеется, не было, и зрелище колес повозки, катившихся в каком-то дюйме от края пропасти, внушило мне такую тревогу, что я решил облегчить труд мулов и, соскочив с нее, пошел пешком.

Мой спутник, мэр городка, был в самом веселом расположении духа и беспрерывно рассказывал разные истории. В пути алы встретили какого-то диковатого вида человека, пасшего двух или трех коз на склоне горы; он помахал рукой господину Куэнца с высокомерно-покровительственным видом, совершенно не походившим на то покорное уважение, которое, как я заметил, выказывали мэру другие крестьяне.

– Этот бедняга, – заметил господин Куэнца, – вполне безобидный сумасшедший; в настоящий момент его мания состоит в