Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

Если бы я знал в то время, как одеваются туземные женщины в Перу, то удивился бы еще сильнее: ни одна перуанка не носит такого головного убора. Однако этнография Перу была мне совершенно незнакома, и я лишь изумился, каким образом такой хрупкий предмет затесался среди громоздких товаров трюма.

Позже я узнал, что в Южной Америке проживает много француженок и англичанок: жены коммерсантов, плантаторов и консулов, и что, несмотря на расстояние, отделяющее их от Европы, эти дамы слепо соблюдают парижскую и лондонскую моду, храбро выдерживая насмешки туземных женщин.

Для этих-то модниц и предназначался ящик с галантереей, в который мне посчастливилось добраться.

Какое горькое разочарование ждет легкомысленных щеголих! Шляпы до них не дойдут, вернее, дойдут, но в таком плачевном виде, что ни одна франтиха ими не воспользуется.

Я их безжалостно мял и комкал, чтобы свести к минимальному объему, и легко себе представить, во что превратились очаровательные изделия шляпницы-парижанки!

Этим кощунством я навлек на свою голову тысячу проклятий, но в глазах каждого разумного человека меня оправдывала серьезность положения. К черту шляпки и ленты! Идет борьба за жизнь! Сомневаюсь, чтобы эти доводы смягчили гнев перуанских красавиц. Никогда об этом не справлялся…

Глава LXII

Чуть не задохнулся

Разделавшись со шляпами и водворившись на их место, я решил выбить дно нового ящика или же взломать его, доску за доской.

Как всегда, я начал с предварительной разведки. Стоит ли трудиться, если дальше меня ждет непроницаемая преграда?

Чтобы прощупать соседний предмет, я погрузил в щелку между досками нож: посмотрим, что там наверху.

Под ножом оказался холст. Какая-то особенно мягкая кипа! Нож погрузился в нее свободно!

Это не полотно и не шерстяная материя; нож входит, как в масло; ткань оказала бы хоть какое-нибудь сопротивление. Предположив в данном месте случайную пустоту, я сделал еще две-три пробы и нигде не встретил сопротивления: какая-то рыхлая, неизвестная масса, о которой я не имел ни малейшего представления.

По всей видимости, с ней не будет никаких затруднений.

В этом радужном настроении я начал взламывать доски, отделявшие меня от странной кипы, предполагая разгрузить ее, как все остальные.

До чего утомительно однообразие в работе! Зато у меня создались определенные навыки для взлома ящиков: наметить доску, надрезать ее, отщепить и т. д. Это мне порядком надоело, а выбивать днище было невозможно: придавленное тяжестью товаров, оно упорно не поддавалось, и каждый раз я прибегал к надрезу.

Во всяком случае, справиться с ящиком модистки было несравненно легче, чем с другими: в какой-нибудь час все было готово.

Прорвав холщовую обшивку взломанного ящика с шляпами, я нащупал рукой таинственную кипу. Дело ясное: мучной мешок; достаточно я перетаскал их на дядюшкиной ферме!

Вопрос, что в нем: ячмень, пшеница или овес?

Расширив ножом дыру, я хотел было захватить пригоршню и попробовать ее на вкус, но это оказалось излишним: мука густо посыпалась, и я сразу признал в ней пшеницу.

Какое счастливое открытие! Теперь я уже не умру с голода и обойдусь без крысиного мяса.

С мукой и водой я заживу лучше всякого лорда. Но мука сырая, скажете вы. Велика, подумаешь, важность: ведь она не горклая и не тухлая!

Видно, я родился в рубашке: судьба расщедрилась на подарки!

Я долго работал, устал, проголодался и не мог устоять перед соблазном мучной болтушки.

Набив карманы мукой, я решил спуститься к водохранилищу.

Но предварительно я затянул дыру в мешке. Многочисленные катастрофы кой-чему меня научили: мальчишка, я был осторожен, как умудренный опытом старик.

Потом я спустился.

Шерстяной сверток с крысами лежал в углу. Теперь кончено: я к ним больше не притронусь.

Я разболтал муку в воде с важностью первоклассного повара, приготовляющего специи для сложного пудинга.

Несколько часов глубокого сна подкрепили мои силы. Вторично отведав мучной болтушки, я вернулся в тоннель.

Достигнув второго яруса, то есть второго ящика, я с удивлением заметил, что доски покрылись густым слоем пыли. В норке, образуемой вырезом пианино, этот слой был настолько глубок, что я увязал в нем по щиколотку.

Что-то падало мне на плечи. Тогда я поднял голову, мука запорошила мне рот и глаза, вызвала кашель, чиханье и слезы.

Первым моим движением было отступить, укрыться в моей каюте, но спасаться так далеко не пришлось: в соседнем ящике из-под галет я нашел защиту от мучного дождя и вздохнул свободно.

Происшествие объяснялось легко: мешок развязался, и мука просеялась удушливой густой пылью.

Шутить было нечего: потеря весьма чувствительна. Так или иначе, нужно поправить дело, зачинив мешок.

Очевидно, спутники Моисея в пустыне чувствовали себя неважно, когда на них посыпалась так называемая небесная манна; чего доброго, они могли задохнуться, подобно мне, от этого сомнительного благодеяния.

Не боясь задохнуться, плотно сжимая губы и зажмурившись, я вскарабкался вверх, в ящик из-под шляп.

К удивлению моему, мучной дождь прекратился. Я понемногу осмелел, раскрыл глаза, пошарил вокруг руками: «небесная манна» больше не сыпалась по той простой причине, что мешок был пуст.

Я готов был уже взглянуть на это обстоятельство как на серьезное несчастье, но сообразил, что горю легко помочь. Несомненно, значительная часть муки просыпалась между ящиками и окончательно для меня погибла, затерявшись в недрах трюма.

Но во всех закоулках, на каждой доске, – одним словом, на всех предметах, меня окружавших, мука лежала густым слоем, который я первоначально принял за пыль. Особенно много ее было в треугольной норе, выстланной сукном.

Впрочем, мысли мои недолго задерживались на «мучном вопросе».

Вскоре новое открытие всецело поглотило мое внимание, и мука вылетела у меня из головы вместе с заботой о каких бы то ни было продуктах.

Я протянул руку, чтобы убедиться, действительно ли мешок опустел. Оказалось, что он весь вытек и повис, как дряблая тряпка. Теперь мне оставалось лишь выдернуть мешок, чтобы пробиться на его место.

– Еще одним этажом меньше! – воскликнул я, схватывая мешок и бросая его в колодец.

Затем просунул голову в брешь ящика, – и – невероятное событие!

Забрезжил свет!..

Глава LXIII

К жизни и свету!

Я не сумею вам описать свое ликование. Радость окончательно вскружила мне голову: я был спасен, все страдания забылись как сон.

Свет, так несказанно меня обрадовавший, был тоненьким лучиком, пробивавшимся в щелку между досками. Лучик этот протянулся наискось и проходил от меня, если не ошибаюсь, в двух-трех метрах.

Нелепо предположить, что он пробился с самой палубы; палуба такого добротного судна, как «Инка», прочно слажена, совершенно непроницаема; щелка, в которую проскользнул этот слабый луч, безусловно, принадлежит щиту большого трюмного люка; очевидно, брезент с него сняли, а может, он загнулся или порвался.

Я пожирал глазами слабо маячивший луч, словно он исходил от вожделенной звезды. Самые прекрасные звезды летней ночи так не приковывали моего внимания!

Это был привет, посланный мне из мира живых людей.

Я возвращался к свету и к жизни.

Однако я не надолго расчувствовался. Работа подходила к концу, мне предстояло пожать плоды моих усилий, и я отнюдь не хотел остановиться на полпути к освобождению.

Чем ближе цель, тем с большим нетерпением мы ее преследуем.

С судорожной поспешностью я выломал покрышку ящика с модами, в котором сейчас работал.

Раз луч пробился в мою темницу, значит я нахожусь в последнем ярусе грузов; а то обстоятельство, что луч достигал бы меня по косой линии, означало, что между ним и мною нет никаких материальных преград.

Пространство, преодоленное лучом, должно было быть свободно от ящиков и тюков.

Я тотчас проверил этот логический вывод: вылез из ящика, взмахнул руками: кругом пустота.

Тогда я присел на краешек ящика и просидел так несколько минут, не рискуя отважиться на прыжок в темное хаотическое пространство, опасаясь сорваться в какой-нибудь провал, оступиться, поскользнуться.

Я созерцал тоненький лучик света – вот мой путеводный маяк.

Глаза мои понемногу привыкли к свету, и, несмотря на слабость этого луча, я уже различал очертания окружавших меня предметов.

Вскоре я установил, что пустота не распространялась на всю ширину трюма, как мне