Фиеста - Эрнест Хемингуэй

В пять часов я был в отеле «Крийон» и поджидал Брет. Оназапаздывала, и я сел и написал несколько писем. Письма вышли не очень складные,но я надеялся, что штамп отеля «Крийон» спасет положение. Брет все неприходила, и без четверти шесть я спустился в бар и выпил коктейль «Джек Роз» сбарменом Жоржем. В баре Брет тоже не было, и я перед уходом еще раз заглянулнаверх, потом взял такси и поехал в кафе «Селект». Пересекая Сену, я виделвереницу пустых барж на буксире; высоко сидя в воде, они шли по течению, и,когда они проплывали под мостом, матросы отталкивались шестами. Река былакрасивая. В Париже всегда приятно ехать по мосту.

Такси, объехав памятник создателю семафора, которыйизображен выполняющим придуманный им маневр, свернуло на бульвар Распай, и яоткинулся назад, чтобы не видеть этого куска пути. Ехать по бульвару Распайвсегда было скучно. На линии Париж — Лион между Фонтенбло и Монтеро есть такоеместо, где я всегда испытываю скуку, пустоту и усталость, пока не проеду его.Вероятно, такие мертвые точки в пути возникают из-за каких-нибудь ассоциаций. ВПариже есть улицы не менее уродливые, чем бульвар Распай. Пешком я совершенноспокойно могу пройти ее. Но ездить по ней я не выношу. Может быть, я где-нибудьчитал о ней. На Роберта Кона все в Париже так действовало. Удивительно, откудау Кона эта неприязнь к Парижу? Уж не от Менкена ли? Менкен, кажется, ненавидитПариж. Много на свете молодых людей, которые любят и не любят по Менкену.

Такси остановилось перед кафе «Ротонда». Какое бы кафе наМонпарнасе вы ни назвали шоферу, садясь в такси на правом берегу Сены, он всеравно привезет вас в «Ротонду». Через десять лет ее место, вероятно, займеткафе «Купол». Но мне и так было уже близко. Я прошел мимо унылых столиков«Ротонды» к кафе «Селект». Внутри, у стойки, сидело несколько человек, аснаружи, в одиночестве, сидел Харви Стоун. Перед ним стояла горка блюдец, и онбыл очень небрит.

— Садитесь, — сказал Харви, — я поджидал вас.

— А в чем дело?

— Ни в чем. Просто поджидал вас.

— На скачках были?

— Нет. С воскресенья не был.

— Что вам пишут из Америки?

— Ничего. Решительно ничего.

— А в чем дело?

— Не знаю. Я порвал с ними. Я решительно порвал с ними. — Оннаклонился вперед и посмотрел мне в глаза. — Знаете, что я вам скажу, Джейк?

— Что?

— Я уже пять дней ничего не ел.

Я быстро подсчитал в уме. Три дня назад в «Нью-йоркскомбаре» Харви выиграл у меня двести франков в покерные кости.

— А в чем дело?

— Денег нет. Деньги не пришли. — Он помолчал. — Знаете,Джейк, это очень странно. Когда я такой, я люблю быть один. Мне хочется сидетьв свой комнате. Я как кошка.

Я порылся в кармане.

— Сотня устроит вас, Харви?

— Да.

— Вставайте. Пойдем обедать.

— Успеется. Выпейте со мной.

— Лучше бы вы поели.

— Нет. Когда я такой, мне все равно, есть или не есть.

Мы выпили. Харви прибавил мое блюдце к своей горке.

— Вы знаете Менкена, Харви?

— Да. А что?

— Какой он?

— Он ничего. Говорит очень смешные вещи. Я недавно обедал сним, и мы заговорили о Гоффенхеймере. «Беда в том, — сказал Менкен, — что онприкидывается святошей». Это недурно.

— Верно, недурно.

— А вообще он выдохся, — продолжал Харви. — Он уже написалобо всем, что знает, а теперь берется за все то, чего не знает.

— Он, должно быть, правда, ничего, — сказал я. — Толькочитать его я не могу.

— Ну, сейчас никто его не читает. Разве что те, кто когда-точитал труды Института Александра Гамильтона.