Фиеста - Эрнест Хемингуэй

Машина поднялась в гору, пересекла освещенную площадь, потомеще поднялась, потом спустилась в темноту и мягко покатила по асфальту темнойулицы позади церкви Сент-Этьен-дю-Мон, миновала деревья и стоянку автобусов наплощади Контрэскарп, потом въехала на булыжную мостовую улицы Муфтар. По обеимсторонам улицы светились окна баров и витрины еще открытых лавок. Мы сиделиврозь, а когда мы поехали по старой, тряской улице, нас тесно прижало друг кдругу. Брет сняла шляпу. Откинула голову. Я видел ее лицо в свете, падающем извитрин, потом стало темно, потом, когда мы выехали на авеню Гобелен, яотчетливо увидел ее лицо. Мостовая была разворочена, и люди работали натрамвайных путях при свете ацетиленовых горелок. Белое лицо Брет и длиннаялиния ее шеи были ясно видны в ярком свете горелок. Когда опять стало темно, япоцеловал ее. Мои губы прижались к ее губам, а потом она отвернулась и забиласьв угол, как можно дальше от меня. Голова ее была опущена.

— Не трогай меня, — сказала она. — Пожалуйста, не трогай меня.

— Что с тобой?

— Я не могу.

— Брет!

— Не надо. Ты же знаешь. Я не могу — вот и все. Милый, нупойми же!

— Ты не любишь меня?

— Не люблю? Да я вся точно кисель, как только ты тронешьменя.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Теперь она сидела выпрямившись. Я обнял ее, и онаприслонилась ко мне, и мы были совсем спокойны. Она смотрела мне в глаза так,как она умела смотреть — пока не начинало казаться, что это уже не ее глаза.Они смотрели, и все еще смотрели, когда любые глаза на свете давно перестали бысмотреть. Она смотрела так, словно в мире не было ничего, на что она не посмелабы так смотреть, а на самом деле она очень многого в жизни боялась.

— И ничего, ничего нельзя сделать, — сказал я.

— Не знаю, — сказала она. — Я не хочу еще раз так мучиться.

— Лучше бы нам не встречаться.

— Но я не могу не видеть тебя. Ведь не только в этом дело.

— Нет, но сводится всегда к этому.

— Это я виновата. Разве мы не платим за все, что делаем?

Все время она смотрела мне в глаза. Ее глаза бывали разнойглубины, иногда они казались совсем плоскими. Сейчас в них можно было глядетьдо самого дна.

— Как подумаю, сколько все они от меня натерпелись… Теперь ярасплачиваюсь за это.

— Глупости, — сказал я. — Кроме того, принято считать, чтото, что случилось со мной, очень смешно. Я никогда об этом не думаю.

— Еще бы. Не сомневаюсь.

— Ну, довольно об этом.

— Я сама когда-то смеялась над этим. — Она не смотрела наменя. — Товарищ моего брата вернулся таким с Монса. Все принимали это какужасно веселую шутку. Человек никогда ничего не знает, правда?

— Правда, — сказал я. — Никто никогда ничего не знает.

Я более или менее покончил с этим вопросом. В свое время я,вероятно, рассмотрел его со всех возможных точек зрения, включая и ту, согласнокоторой известного рода изъяны или увечья служат поводом для веселья, между темкак в них нет ничего смешного для пострадавшего.

— Это забавно, — сказал я. — Это очень забавно. И бытьвлюбленным тоже страшно забавно.

— Ты думаешь? — Глаза ее снова стали плоскими.

— То есть не в том смысле забавно. Это до некоторой степениприятное чувство.

— Нет, — сказала она. — По-моему, это сущий ад.

— Хорошо быть вместе.