Кровь на палубе - Иван Любенко

Доброволец с масляным фонарем, видимо, больше всех дороживший жизнью, в сопровождении Капитона и еще двух корсаров спустился в трюм. Вскоре оттуда донеслись веселые гиканья, и на палубу, прямо впереди себя они вытолкнули закутанную в паранджу женщину.

– Lass![31]– заревели десятки луженых глоток.

Русанов держал в руках опечатанный красной сургучной печатью свиток. Он тут же передал его Макфейну:

– Я в этих арабских письменах ни бельмеса…

Подсвечивая судовым фонарем, англичанин стал читать:

– «О великий и непобедимый султан, позволь мне, потомку рода Караманли, преподнести тебе этот дивный цветок, попавший в мой гарем шесть лет назад из тех далеких земель, где живут неверные. Девушка приняла ислам, и ее нарекли Чичек[32]. Она прекрасна, как весенний ландыш. Долгие годы в окружении моих опытных наставниц юная красавица постигала все премудрости изысканной любви, оставаясь при этом невинной. – Джон умолк на секунду и перевел взгляд на пленницу. Матросы тут же зашумели, требуя продолжения. – Это кроткое творение Аллаха обладает прекрасным голосом. Она выучилась играть на лютне и арфе и заливается пением подобно соловью. Эта птичка, мой повелитель, доставит тебе подлинное наслаждение. Прими ее в дар, о мой небесноподобный властелин! И да поможет Аллах твоим делам и святым помыслам!»

Тусклое мерцание фонаря на баке едва освещало палубу.

– Хотел бы я взглянуть на ее личико! – весело пробалагурил Тихомир и подошел к незнакомке. Едва он поднял руку, чтобы сорвать с нее паранджу, как в тот же миг раздался тихий, но вполне уверенный в своей правоте голос:

– Не позволяй ему осквернять меня, Капитон, – на русском языке выговорила девушка.

Русанов от изумления прирос к палубе.

– Капитон, это я, Люба, – проронила она.

Преодолев оцепенение, он выдавил:

– Кто?.. Любаша?.. Ты?.. Да как же это?.. Не может быть!

– Да-да, это я. Ради всего святого, отпусти меня и верни послание. Не убивай больше никого, не бери греха на душу, и Аллах тебя простит!

– Аллах? Ты сказала – Аллах? – воскликнул Капитон. – А как же станица и церковь у крепости? Как же мать, отец, твой маленький братишка?

– Я видела его. Семена оскопили, и он служит евнухом при гареме, – произнесла она удивительно спокойным голосом.

Потупив взоры, корсары молчали. А в глазах пленников затеплилась еще слабая, но уже вполне реальная надежда на спасение.

– Слушай мой приказ! – зычно распорядился Русанов. – Все, что имеет хоть какую-то ценность, перегрузить на «Тюльпан». Пушки выбросить за борт – они нам ни к чему. Поторопитесь! Надо управиться до рассвета! Пленницу отвести в каюту и к ней не прикасаться! Пусть плывут куда хотят, – он безразлично махнул рукой. – От своей доли я отказываюсь в пользу команды. Остальное Макфейн разделит как обычно.

Обрадованные обещанной прибавкой, моряки с трудолюбием муравьев таскали на шхуну мешки с мукой, бочки с оливковым маслом и вином.

Вскоре «Тюльпан» отшвартовался от изрядно облегченного купеческого барка и направился к Гибралтару. Светало. Русанов стоял на мостике, провожая взглядом удаляющиеся огни. Сзади неслышно подошел Макфейн и, положив ему руку на плечо, попытался приободрить друга:

– Не грусти. Это ее выбор. Тут уж ничего не поделаешь.

– Да Бог ей судья! Ты лучше скажи, Джон, как нам незаметно проскочить пролив? А то ведь твои земляки, чего доброго, вздернут нас на нашей же собственной рее. Слышал я, что у самого прохода Геркулесовых столбов дежурят английские фрегаты.

– Не волнуйся, – заговорщицки усмехнулся британец. – Я уже об этом позаботился. – Он указал рукой вверх – над парусами развевалось едва различимое полотнище трофейного ливийского флага.

Занималась заря, и первые солнечные лучи уже разрезали слитые воедино небо и море. Шхуна подходила к проливу.