Кровь на палубе - Иван Любенко

29 декабря 1791 года в Яссах Россия и Турция подписали долгожданный мирный договор. Российская империя подтвердила владение Крымом и Кубанью. Признав границу по Днестру, Селим III отказывался от притязаний на Грузию. Российские корабли получили право беспрепятственного прохождения проливов Босфор и Дарданеллы. Константинополь выступал гарантом безопасной торговли русских купцов в Алжире, Тунисе и Триполи, обязуясь возмещать негоциантам все убытки, причиненные вследствие любых нападений. О судьбе многострадальной Греции в трактате не было сказано ни слова.

Согласно распоряжению императрицы Качиони должен был отвести все корабли в Триест и там разоружить. Одну часть судов надлежало распродать, а другую – использовать для перевозки греческих переселенцев в Причерноморье.

Получив приказ о расформировании флотилии, бесстрашный грек собрал на городской площади корсаров и все немногочисленное гражданское население острова. Толпа, прослышав о предательстве северного брата, гудела негодованием. Ламбро, поднявшись на ступеньки сожженного турками христианского храма, обратился к согражданам:

– Братья! Заключив мир с Турцией, Россия оставила греков один на один с врагом. Но мы не дрогнем! У нас достаточно пороха и свинца для того, чтобы отстоять Родину. Но с этого дня Екатерина II нам не указ и мы будем захватывать даже те суда, что считаются ее союзниками. Я проклинаю эту лживую женщину! Андреевский флаг больше никогда не поднимется над нашими парусами, ибо ныне он олицетворяет не доблесть и славу, а трусость и предательство!

Отовсюду послышался гул одобрения. И только Русанов, стоявший рядом с Макфейном и Тихомиром, молчал. Закончив речь, Качиони подошел к ним.

– Что скажешь, Капитон?

– Знаешь, Ламбро, я не буду воевать против своей страны. Ведь как только ты пустишь ко дну первый английский или французский купеческий пинк, государыня не только открестится от тебя, но и объявит врагом. А что дальше? Ты будешь воевать с Россией?

– Для меня Екатерина – не указ! – огрызнулся корсар. – А если она осмелится враждовать со мной, то и ее кораблям несдобровать!

– Вот поэтому мне придется выйти из твоей флотилии.

– А как же команда? Неужели корсары «Тюльпана» готовы бросить меня?

– Я дам возможность каждому сделать выбор.

– И куда же ты теперь?

– В Средиземном море мне оставаться нельзя, а в Индийском океане, говорят, до сих пор полно необитаемых островов. Джон мне как-то рассказывал про Либерталию – свободное государство на острове Мадагаскар. Возможно, я пристану к его берегу.

– А почему бы тебе не вернуться в Россию?

– Я не могу оставить команду, которая мне верит. Ведь мы вместе ворочали галерные весла и пять лет брали турок на абордаж… И что же теперь, я должен их бросить? Оставить ребят без гроша в кармане? Нет, так не годится.

– Выходит, будешь пиратствовать? – Качиони исподлобья всматривался в глаза собеседника, пытаясь понять, говорит ли он правду.

В ответ Капитон лишь пожал плечами.

– А ты, Джон?

– Я с ним.

– Тихомир?

– Пойми, Ламбро, мы – вместе.

– Что ж, Бог вам судья. Но в вашем распоряжении останется один «Тюльпан». «Магнолию» и «Олифант» я вам не отдам!

Друзья переглянулись, и у Капитона на скулах нервно заходили желваки.

– Ладно-ладно, – согласился Макфейн, пытаясь погасить огонь раздора. – Но я надеюсь, ты позволишь нам запастись припасами и порохом?

– Сколько угодно. Сами знаете, этого добра у нас хватает. – Он опять повернулся к Русанову: – А может, сходим в последний раз на Саида-Али?

– Нет, Ламбро. Я не могу ослушаться императрицу.

– Да ведь она о тебе – ни сном ни духом! – грек нервно взмахнул рукамию – Его похоронили шесть лет назад, а он «не могу ослушаться»!

– Это мое дело, – резко ответил Русанов, – не тебе решать!

– Ах, так? Командовать понравилось? – сверкнул злым взглядом Качиони. – Да чтобы завтра я вас не видел! Ясно?

– Не задержимся, – проговорил Русанов, – не переживай!

Но едва взошла заря, провожать «Тюльпан» высыпал весь остров. С берега было видно, как вместо Андреевского на грот-мачте взвился черный, с белым крестом и саблей, флаг. Впереди, у самого форштевня, между волн ныряла Девочка, выводя парусник на безбрежный морской простор.