Роза Тибета - Лайонел Дэвидсон

Тогда это вернулось к нему, все это.

На ум пришел и ряд других вещей. Если человек говорил с ним по-тибетски, это могло означать только то, что он еще не знал правды. Либо он не видел мальчика, либо Синглинг не сказал ему.

Он почувствовал волну нежности к мальчику и подмигнул своим единственным глазом двум сверкающим глазам над ним, и увидел, что усилия были слишком велики, потому что два сияющих глаза уже начали танцевать. Они танцевали до каменной стены и начали там вращаться, и он присоединился к ним, с облегчением наблюдая, как цвета снова начали вращаться: красный превратился в коричневый, в синий, в черный, в чернее черного, в чернее всего.

Мужчина все еще смотрел на него, когда он вернулся, но перспектива изменилась, и это его беспокоило. Он попытался понять, почему изменилась перспектива, но свет резал ему глаза, и он сдался и снова ушел.

"Проснись", - сказал мужчина.

Хьюстон оставался в неведении. Что-то его беспокоило.

‘Проснись. Теперь ты в порядке, - сказал мужчина.

Это беспокоило его больше. Что это было? Почему это было?

Руки вытирали и разглаживали его, и вскоре, из любопытства, он открыл глаз, чтобы посмотреть. Две женщины мыли его. Они занимались этим на кровати. Был день. Мужчина сидел на кровати, наблюдая за ним.

"Теперь ты чувствуешь себя лучше", - сказал мужчина. ‘Ты вполне способен говорить’.

Хьюстон тут же снова закрыл глаза. Здесь были подняты важные вопросы; он не мог точно сказать, какие именно. Он знал, что дело было не столько в том, что сказал этот человек, сколько в том, как он это сказал.

Через мгновение он понял, в чем были проблемы, и тихо лежал, подавленный.

"Ты должен проснуться и посмотреть на меня, Хаутсон", - сказал мужчина. ‘С тобой произошел несчастный случай. Посмотри на меня сейчас.’

Хьюстон посмотрела на него. Это был пожилой человек, очень худой, с головой, похожей на медный бильярдный шар. На нем была оранжевая мантия. Его глаза были большими и необычно выпуклыми, скулы резко выступали на худом лице. Он хорошо говорил по-английски, хотя и педантично, как индеец.

‘Я Лама Райн, настоятель этого монастыря. Ты можешь произнести мое имя. Попробуй это.’

Хьюстон посмотрела на него.

‘ Тогда твоя собственная. Назови свое собственное имя. Скажи, Хаутсон.’

Хьюстон решил, что ему лучше булькнуть.

‘Нет, нет. Вы должны остановить это. Вам больше не нужно этого делать. Мы знаем о тебе все, Хаутсон. Ты должен назвать свое имя.’

Хьюстон покачал головой.

‘ Да. Это важно. Очень, очень важно для вас. Скажи это сейчас. Скажи, Хаутсон.’

‘ Ринглинг, ’ сказал Хьюстон.

Мужчина посмотрел на него своими горящими глазами и раздраженно щелкнул пальцами.

‘ Хаутсон. Хаутсон, ’ сказал он.

‘ Ринглинг, ’ сказал Хьюстон.

"С мальчиком все в порядке. С ним ничего не случилось. Возможно, вы сможете увидеть его позже, если попытаетесь заговорить сейчас. Позволь мне услышать, как ты произносишь свое имя.’

‘ Ринглинг, ’ сказал Хьюстон.

Мужчина ушел через некоторое время.

Позже женщина принесла ему еду, и он увидел мужчину, наблюдавшего за ним через решетку. Он отказался от еды. Мужчина вошел в комнату. Это был не Райн, а молодой, полный монах – заместитель настоятеля, как он узнал позже, – с не таким хорошим английским.

"Не есть", - сказал он, обеспокоенный.

‘ Ринглинг, ’ сказал Хьюстон.

Мужчина ушел. Райн вернулся.

‘Пришло время остановить это сейчас’, - сказал он. ‘Ты в полном порядке. С тобой ничего не случилось. Вы можете есть и разговаривать. Если вы этого не сделаете, это ваша ошибка. Я ничего не могу сделать.’

Хьюстон закрыл глаз.

‘Ты должен поесть сейчас. Если вы не можете есть цампу, я пришлю вам что-нибудь другое. Ты хочешь молока, или фруктов, или сыра? Скажи мне, чего ты хочешь.’

‘ Ринглинг, ’ сказал Хьюстон.

Райн ушел. Он вернулся с двумя монахами и носилками. Ринглинг лежал на носилках. Хьюстон попытался сесть на кровати, когда увидел его, но обнаружил, что не может. Он был закутан в куртку, и у него болели ребра. Мальчик, казалось, был в некотором беспорядке. Его руки были перевязаны, а лицо опухло и залеплено пластырем. Он плакал.

‘ Сахиб, сахиб.

‘ Ринглинг, ’ сказал Хьюстон, болезненно улыбаясь.

‘ Они заставили меня рассказать, сахиб. Я ничего не мог с собой поделать. Они заставили меня рассказать им.’

Райн что-то тихо сказал ему по-тибетски, и монахи поднесли носилки ближе к кровати.

‘Вы должны рассказать им все сейчас, сахиб. Это к лучшему.’

"Ты что, ходить не можешь?’

‘Мои ступни немного обожжены. Это ничего, сахиб. Мне очень жаль, - сказал мальчик, плача.

‘Все в порядке. Не унывай, - сказал Хьюстон, его внутренности превратились в воду, когда он внезапно увидел ноги. Они были густо намазаны мазью.

"Теперь, мистер Хаутсон, вы должны поговорить с нами", - сказал Райн.

Хьюстон заговорил с ним. Он не был по натуре сквернословом, но тогда он выругался, удивив непристойностями, которых он не слышал, не говоря уже о том, чтобы использовать, со времен службы на флоте. Райн, казалось, вообще их не слышал. Он сказал: ‘Мы можем обсудить это позже. Я очень зол на тебя. Ты видишь, какие ужасные вещи пришлось сделать с мальчиком, потому что ты не захотел с нами разговаривать. Он очень хороший мальчик, самый преданный мальчик. Было очень больно заставлять его страдать таким образом из-за тебя.’

Хьюстон попытался встать с кровати, чтобы ударить его, но снова откинулся назад, страдая от боли, а когда он пришел в себя, их уже не было. Масляная лампа была зажжена. Молодая бритоголовая девушка с любопытством смотрела на него сверху вниз.

‘ Привет, ’ сказал Хьюстон.

Она быстро отступила назад.

"Господь теперь будет есть?" - спросила она по-тибетски.

‘ Хорошо, ’ сказал Хьюстон и почувствовал, как его губы потрескались, когда он улыбнулся.

Она зачарованно смотрела на него, попятилась к двери и быстро выбежала. Хьюстон расслабился в постели. Он задавался вопросом, сколько ребер было сломано. Он мог двигать руками и ногами. У него была идея, что кто-то