Роза Тибета - Лайонел Дэвидсон

Это была небольшая процессия. Там был только один паланкин, который поддерживали на плечах восемь монахов. В паланкине сидел дьявол. Она сидела прямо в зеленых одеждах, скрестив ноги и сцепив руки перед собой, ее ужасное лицо смотрело прямо перед собой. Лицо дьявола было полностью из золота, с заостренными ушами и ухмыляющимся ртом, с пустыми щелями вместо глаз и полированными изумрудами вместо глазных яблок.

Гусиная кожа быстро покрылась мурашками, и Хьюстон пристально вгляделся, когда паланкин проезжал мимо него, и увидел белок глаза, мерцающий из-за изумруда. Он также увидел, что лицо дьявола было надето ненадежно; оно слегка покачивалось при движении паланкина.

Толстая жрица в треуголке с трудом поднялась на ноги и возглавила процессию; и на этот раз, казалось, все закончилось.

Волна веселья прокатилась по толпе, когда они, спотыкаясь, поднялись на ноги и, смеясь, упали друг на друга. Хьюстон с удовольствием переступила с одной затекшей ноги на другую, притопывая, чтобы восстановить кровообращение в прохладное утро.

Туман над островом совсем рассеялся, и лидеры, казалось, уже прибыли. Он увидел зеленую и золотую нить, покачивающуюся в направлении святилища. Он кое-что слышал об этой процедуре: вся процессия обходила обезьяну, а затем оставляла настоятельницу наедине с ним. Она общалась со своим бывшим и единственным мужем в рамках их ухаживания, а затем возвращалась, чтобы дать его благословение.

В общем шепоте он подумал, что может шепнуть что-нибудь на ухо мальчику, и прошептал: "Сколько времени пройдет, прежде чем они вернут ее обратно?"

Мальчик нервно огляделся и пробормотал: ‘Они не приводят ее. Она приходит сама.’

‘ Она возвращается пешком?

Мальчик покачал головой. ‘Она просто появляется. Она появляется в монастыре.’

- Как? - спросил я’

Мальчик не знал, как, потому что это было ежегодное чудо. Он слишком нервничал, чтобы сказать еще хоть слово из-за толпы, окружавшей его со всех сторон, и просто покачал головой.

Дьяволицу, похоже, больше никто не ждал. Толпа весело болтала и вытягивала шеи, когда настоятель, жрицы, монахи и, наконец, пустой паланкин вернулись и вошли в монастырь.

Хьюстон осталась наедине с размышлениями.

Вскоре оттуда вышли два монаха и позвали офицера охраны, и он увидел, что они обсуждают меры по пропуску толпы. Казалось, что нищих должны были впустить первыми, и один из монахов подошел и поднял их на ступеньку выше, а затем к нему присоединился его коллега, который нес, как внезапно заметил Хьюстон, большую книгу в деревянном переплете в одной руке и кисть для письма и чернильницу в другой.другое.

До сих пор не было причин, чтобы его желудок перевернулся при виде этих инструментов; и он мог бы сослаться на это позже как на полезный пример работы способности предвидения, потому что это так и было. Она переворачивалась снова и снова, и каждый нерв в его теле взывал к нему повернуться и затеряться в толпе. Но он этого не делал. Ибо он увидел, что мальчик, далекий от того, чтобы разделять его опасения, на самом деле смеялся. Он смеялся от всего сердца, и монахи смеялись, и нищие тоже смеялись.

Они раздавали свои имена, чтобы их прочитали в монастыре для того, что, очевидно, было частью благословения, и некоторые имена казались традиционно комичными. Один старик объявил себя ‘Повелителем Блох’, а другой - ‘Братом Мула’. Младшие назвали только свои фамилии, и Ринглинг сделал это; и когда настала очередь Хьюстон, это тоже было.

"Опять?" - спросил монах, глядя вверх и все еще улыбаясь.

‘ Хаутсон. Ху-цунг, ’ услужливо подсказал мальчик с тибетским акцентом.

Хьюстон услышал сначала вздох, а затем стук падающей книги, и звук его имени, пронесшийся по толпе, как ветер в трубе.

Это было последнее, что он услышал, потому что дубинка оглушительно ударила его по уху, а затем по голове сбоку, и он упал в толпу, и его все еще били, в челюсть, рот, нос, уши, все взрывалось вспышками света и боли, и все такбыстро он не мог ни прикрыться, ни закричать, ни сделать что-либо, кроме как барахтаться на коленях в лесу ног. Палитра цветов закружилась перед его глазами, и он закружился вместе с ней, от желтого к оранжевому, от оранжевого к красному, от красного к синему, это было черным, это было чернее черного; это было чернее всего.

2

Он был в каменной камере, и было темно. Там было немного света от масляной лампы высоко под потолком, и больше света проникало через решетку в двери; но на полу было темно. Он мог видеть все это как бы вслепую, не двигаясь, и он задавался вопросом, почему, и внезапно понял, почему. Он лежал на полу. Он лежал на спине. Его голова была липкой от крови и горела от боли, когда он оторвал ее от пола. Он не мог сесть. У него болело все тело, дикая, ломящая кости боль, которая заставляла его задыхаться и стонать знакомым образом; он думал, что, должно быть, слышал, как он это делает во сне.

Что-то было не так с его ртом; застарелый едкий привкус крови, он пошевелил языком и обнаружил, что нескольких зубов не было. В тот же момент он понял, почему он чувствовал себя зашоренным: один глаз был полностью закрыт. Вся его голова была похожа на тыкву, распухшую и раскалывающуюся от боли.

Что-то ужасное пошло не так. Он задавался вопросом, что это было. Он задавался вопросом, случилось ли это с Ринглингом, и где Ринглинг. Он не думал, что был очень рад обнаружить себя живым. Он знал, что он калека, и он не хотел быть живым и калекой.

В дверь постучали, и он увидел, как отодвигается решетка, и на него сверху смотрит чье-то лицо. В жестоких глазах и впалых щеках было что-то знакомое, но он не мог вспомнить, что именно. Мужчина произнес его имя вопросительно, с тибетской интонацией, и попытался кивнуть.

Мужчина заговорил дальше, довольно вежливо, и он попытался сказать ему, что не может понять, но внезапно вспомнил, что он немой