Молчание сфинкса - Татьяна Степанова

— Отца Дмитрия убили? — воскликнул он тонким голосом. — Кто?!

— Кто… Не ты ли, Кирилл Федулович?

Мячиков издал странный горловой звук, словно подавился хлебной коркой. Согнулся, закрыл руками лицо. Колосов невозмутимо следил за этими метаморфозами.

— Святой был… бессребреник, святой, — Мячикова, судя по голосу, душили рыдания.

— Ну ладно, хватит… Хватит придуриваться, я сказал! — прикрикнул Никита.

Мячиков вскинул голову. Взор его снова сверкал гневом и ненавистью, но в тусклых красных глазках не было ни слезинки.

— Тихо, тихо, не ори только, — Никита опередил его яростную отповедь. — Значит, не в курсах ты про убийство, так я понял? И сам, конечно, не убивал, так?

— Да вы что, совсем уже? — Мячиков стукнул себя кулаком в грудь. — Ну нате возьмите нас, посадите опять, хоть расстреляйте!

— Про четверг расскажи всю правду, Кирилл Федулыч. Очень прошу. Всю правду. Что делал, где был, когда настоятеля в последний раз видел. Ведь ты его видел в четверг?

— Видел, врать не стану, к чему нам врать? Видели его. Утром, — Мячиков уже непритворно всхлипнул. — Мы работать пришли. А они еще там раньше были — отец Дмитрий и Захаров, церковь отпирали.

— А что у вас за спор вышел с отцом Дмитрием? По какому вопросу характерами не сошлись?

— Мы работу не закончили, бочки не докрасили, не здоровилось нам. А он нам велел сделать.

— И не только о бочках речь шла. Еще об отлучках твоих.

— А мы не на цепи сидим прикованные, чтобы всем и каждому о своих отлучках отчитываться!

— Вот-вот, ты, наверное, так и отцу святому баки заколачивал, дерзил. Он тебя уму-разуму учил, просвещал, а ты его послал.

—Я его не посылал, — Мячиков снова сказал о себе "я". — Он мне работу дал — спасибо. Я эту работу сделал — он мне жить позволил при церкви, в сараюшке, так я сторожем был верней собаки. Я ему благодарный был. За все благодарный. За все его благодеяния.

— Был благодарный, а слов его не слушал.

— Вот где нам ваши нравоучения, — Мячиков двумя тощими пальцами как вилкой ткнул себя в горло, — И миску супа не нальют просто так, от души, от сердца — все с проповедью. Благодетели! А нам проповедей надо, даже от святых не надо. Мы своим умом как-нибудь дотумкаем, что к чему.

— Ну и как же вы расстались в тот день, в каких отношениях?

— Он нас выгнал — отец Дмитрий. Мы ушли.

— Куда ж ты ушел?

— На кудыкину гору.

— В разнос, что ли, полный? — спросил Никита. — Ты пьешь?

— Грамма не употребляем отравы.

— Во сколько вы расстались?

— У нас циферблатов нету, — Мячиков вытянул вперед руки так, что задрались рукава пальто. — Из принципа не носим.

— И что ты делал все эти дни? Где бродил?

— Не ваше дело, — буркнул Мячиков. — Ничего плохого мы не делали.

— А тот день, четверг, как ты провел?

— Никак.

— Вечером где находился?

— Дождь шел, лило как из ведра, мы спали. Когда сыро — мы не выходим. Нам здоровье, в тюрьме подорванное, не позволяет.

— Где спал-то?

— Дома. У нас дом, между прочим, собственный имеется. Мы не какие-то там бомжары, у нас и прописка, и паспорт законный, недавно обмененный.

Колосов хотел обыскать его лично, осмотреть одежду — нет ли пятен крови, но тут за дверью послышался шум. По коридору загромыхали чьи-то шага. В «предбанник» влетел взволнованный Кулешов.

— Что? — спросил его Колосов. — Ну? Что?

— Только что звонили. Труп, Никита Михалыч. Женщина убита по дороге на станцию!