Мизгирь - Елена Ликина

— Думал, что она свою пару продаст? — усмехнулась коза. — Не на ту нарвался. Да и не продается такое. Опасная вещь.

— Я не для себя. Для знакомой.

— Той, что заслон поставила?

— Для нее. Агапа еще сказала, что все еще можно исправить. И сделать это должна ваша Дуня.

— Должна! Ничего хозяюшка никому не должна! А только помогала всем! Почти забесплатно! Всё для деревенских делала! Себя не щадила!

— Зачем же было так надрываться?

— А как иначе? Она ведь главная здесь. Хозяйка не только нам. Но и всему Замошью.

— Серьёзно? — удивился Монах. — А кто же тогда та, другая?

— Какая еще другая?

— Пышка. Невеста Антона, кажется? Забыл имя. Я их встретил по дороге сюда. И она отрекомендовалась Хозяйкой этого места.

— Аглайка? Ну, стервь! — возмутился домовой. И кикимора согласно закивала.

— Аглая ничего не может. Только строит из себя. И неблагодарная! Дуня в ней со всем вниманием отнеслась. Помогла. А она вот как!

Они загомонили, перебивая друг друга, и Монах снова поморщился из-за засаднившего шрама.

— Была бы здесь хозяюшка — помогла бы тебе. Мазь приготовила из болотной тины. Мы можем тоже попробовать…

— Не нужно. Я не хочу забывать. — отмел предложение козы Монах. — Что вы собираетесь делать с тем зеркалом?

— Через которое хозяюшку утянуло? Разбили бы треклятущее, да нельзя.

— Продайте мне.

— Ни за что! Его изолировать нужно. Чтобы никому не навредило!

— А если мы вызволим вашу хозяйку — тогда отдадите мне зеркало?

— Вызволим⁈ Хозяюшку вызволим! А ты сможешь? Или просто так — болтаешь?

— Не знаю. Но хочу попытаться.

— Ну, ежели вызволишь… тогда — забирай! — решительно кивнула коза. — Давай руку. Поликарпыч нас разъединит.

Глава 2

До дома, где обитала крыса, шли, не отвлекаясь на разговоры. Дуня раздумывала о случившемся, не забывая поглядывать по сторонам. Лес выглядел все более зловещим и чуждым. Деревья казались замершими в странных позах страшилами. Свисающие с веток лохмотья паутины походили на обрывки одежды, а тлеющие в растрескавшейся коре гнилушки напоминали глаза.

Наконец в низине появилась деревня. Несколько затерявшихся среди мха обветшалых домишек с поросшими лишайником крышами без труб и сплошь затянутыми белесым налетом стенами. В слепых окошках вместо стекла была вставлена мутная пленка.

Пятна снежной плесени расползлись и по земле, образуя кляксы-островки. Они стремились заполонить все вокруг, но место все еще сопротивлялось.

Крыса привела Дуню к самому дальнему дому, почти вплотную приткнувшемуся у кривобокой сосны. Единственному из всех с черным пеньком трубы, из которой валил дым.

Колода с размаху плюхнулась у стены и застыла неподвижным бревном. Крыса же толкнула хлипкую дверь и мотнула головой, приглашая Дуню внутрь.

Опасности Дуня не почувствовала и спокойно вошла.

Вопреки ожиданиям в небольшой комнатенке было сухо и чисто.

Одну стену полностью занимала почерневшая от копоти печь, напротив под узким окном приткнуто было подобие лежака с наброшенными пестрыми тряпками. Под ним темнел старой древесиной окованный железом сундук. Низенький грубо сколоченный стол стоял по центру. Возле него лепилась пара пеньков без коры, заменяющих стулья. На приступке у окошка помещалась плошка с густой желтоватой массой, внутри которой плавал зажжённый фитиль.

— Уж не взыщи, ведема. Чем богаты… — крыса подошла к печи, поворошила кочергой внутри топки, пожаловалась. — Продрогли косточки. Ночи еще холодные…

Дуня тоже подмерзла — байковая пижама, совсем недавно добытая с помощью чудо-метелочки, не предназначалась для прогулок промозглой весенней ночью.

— Сейчас взвару налью. Нутренности прогреть. — крыса сунулась в печной закут, загремела чем-то, заворчала. — Опять идолище мохнатое посудину попрятал! Кочерги захотел отхватить? А ну, вертай ковшики, щуро́к!

На лежанке завозились, из-за задернутой занавески один за другим выплыла пара деревянных ковшей с ручками в форме утиц и неторопливо спланировала на стол. За ними с неразборчивым бормотанием сверзился поросший сивыми космами старикашка. Его волочащаяся по полу борода вся состояла из мелких косичек с вплетенными разноцветными шнурочками.

— Ты мне загребкой не грози! Я сам могу ею огладить!.. Да… — щуро́к покосился на Дуню и конфузливо подшмыгнул носом. — Тоска меня снедаеть, матушка-ведема! Скоро как все сельцо наше плесенью-паутиной зарастууу…

— Радуйся, что до тебя мизгирь еще не добрался! — крыса прохромала к пеньку, уселась на него и, скинув лапти, начала разматывать онучи. — Давно так далеко не выбиралась. Ноги натрудила. А мазь из тины вся вышла… Чего стоишь, ведема? Вот стол, вот пень! — она похлопала по второму пеньку. — Сейчас и сбитень разольём.

— Да она никак немая, Липовна? И одежа бусурманская! И подержаться не за что! Хе-ха… — щуро́к сунулся к Дуне, приглядываясь, и ей немедленно захотелось щёлкнуть его по любопытному носу-картошке.

Старикашка понял ее настрой и быстро отпрыгнул, погрозив волосатым кулаком.

— Но-но! Не замай!

— Давно пора его проучить. Только чаровать тебе нельзя. — усмехнулась с сожалением крыса.

— Почему нельзя? — Дуня присела на жесткий пенек, обхватила себя руками — никак не могла согреться, и щурок по молчаливому сигналу крысы набросил ей на плечи скромный полосатый платок.

— Нельзя, — повторила Липовна-крыса. — Чтобы он не вычислил.

— Мизгирь. — это был не вопрос. Утверждение.

— Сметливая. — кивнула крыса. — Чаровство след оставляет. Мизгирь по нему тебя сразу найдет.

— Это мизгирь меня сюда притянул? Через зеркало, во сне…

— Не он. Праматерь. А что через сон — то понятно. Когда спишь — легче сделать переход.

— Праматерь… — Дуня подумала о своей зеркальной копии, которую утащило во мрак чудовище. — Праматерь⁇

— Считай, что прародительница твоя. После нее одни девочки у вас в роду нарождаться стали. Дар мизгирев, правда, не у всех проявился. Его ведь прежде почувствовать нужно, принять.

— Венец безбрачия тоже от него? — Дуня вспомнила, что говорила ей знахарка Любава еще совсем недавно, а будто бы в другой жизни.

— От него. И другое всякое…

— Какое — другое?

— Да много чего… — крыса помолчала, но Дуня не торопила, ждала. — Мертвенькие могли возвращаться, чтобы проведать. А кто-то, небось, и черного колдовства не чурался…

«Мертвым молоком кормила!» — всплыли в памяти слова еще одной ведовки. Дуня позабыла ее имя.И про порченную