Моряк из Гибралтара - Маргерит Дюрас

— Ничего не поделаешь, — не сдавался Андре, — все равно тебе придется пить коньяк, если хочешь, я даже сам за него заплачу.

— Выходит, — буркнул Жожо, — ты запрещаешь мне пить пиво, не так ли?

— Да, — подтвердил Андре, — запрещаю для твоего же блага.

— Андре, последний раз прошу, — не сдавался Жожо, — дай мне кружку пива.

— Будьте же благоразумны, Жожо, — взмолилась Анна, — вы что, хотите взорваться, да?

— От одной кружки не взорвешься, — возразил Жожо.

— Раз уж мы все решили выпить коньяку, — вмешался Анри, — то почему бы и тебе тоже не составить нам компанию? С водой, он утоляет жажду ничуть не хуже кружки пива.

— Не в этом дело, — упорствовал красавчик Жожо, — просто я хочу пива, вот и все.

— Я тебя обожаю, — признался Андре, — но пива ты все равно не получишь.

— Ладно-ладно, Андре, я тебе это припомню, — сдался Жожо.

— Хотел бы я знать, — сказал Анри, — чем тип вроде него может заниматься в этой жизни.

— Если я вам мешаю, — обиделся Жожо, — надо было так и сказать.

— Да нет, не в этом дело, — успокоил его Анри, — просто интересно, какую ты можешь делать работу.

— Что делаю, то и делаю, — ответил Жожо.

— В этом нет ничего плохого, — заметил Легран, — каждый делает, что может.

— Если вы так это понимаете, — обиделся красавчик, — тогда мне лучше уйти, откуда пришел. До свидания.

— До свидания.

И господин Жожо покинул бар.

— Откуда он появился? — полюбопытствовал я.

— Кажется, из Индокитая, — ответил Андре, — или откуда-то из тех мест Тихого океана. Вот уже десять лет, как я его знаю, он не изменился ни на один волосок.

— Так, значит, — вдруг вскочил Легран, — вы и есть Анна?

— Да, я. А вы кто?

— Никто.

— Так я и знала, — едва слышно прошептала Анна.

Бармен с Анри тактично хранили молчание.

— А они кто такие? — спросил Легран, показывая в нашу сторону.

— Они — это они, — ответила Анна.

— Не понял, — удивился Легран.

— У меня много друзей, — пояснила Анна. Легран нахмурился.

— Они тоже едут? — спросил он.

— Само собой, — ответила Анна.

— По-моему, я чего-то не усек, — признался Легран.

— Неважно, — успокоил его Эпаминондас, — если пытаться все усечь…

— …то жизни не хватит, — закончил я.

— А это далеко? — поинтересовалась Анна.

— Два дня на машине, — вконец нахмурившись, ответил Легран.

— Все-таки как тесен мир, — заметил Эпаминондас.

— А вы не можете поехать без них? — с невинным видом поинтересовался Легран.

— Каждый делает, что может, — ответила Анна. — Этого я никак не могу.

— Мы тебе не помешаем, — заверил Эпаминондас, — мы никогда никому не мешаем.

— Никогда, — подтвердил я, — кого хотите спросите.

— Да мне-то что, — пожал плечами Легран, — это я так, к слову…

Он попрощался с нами, по-прежнему хмурый, и назначил встречу завтра утром. Мы вернулись на яхту. Эпаминондас снова немного встревожился.

— Одно из двух, — изрек он, — либо это он, либо это не он.

— Ты просто устал, — сказала Анна, — тебе надо пойти отдохнуть.

— Если это он, значит, он, — не унимался Эпаминондас.

— Ты же сам знаешь, — заметил я, — это такое дело…

— Но если это не он, — невозмутимо гнул свое Эпаминондас, — зачем же им тогда понадобилось тебя туда посылать?

Эпаминондас встал рано, чтобы купить два маузера и карабин. Это на всякий случай, когда мы доберемся до Уэле, и потом, кто знает, а вдруг нам по дороге попадется какой-нибудь куду.

Встреча с Леграном была назначена в том же баре, где мы познакомились с ним накануне, в час аперитива. Эпаминондас категорически настоял, чтобы мы явились туда с маузерами и карабином за спиной. Он снова пребывал в отличнейшем расположении духа. Тем не менее, когда Легран заметил, как мы вошли, он не только не улыбнулся, а скорее наоборот, хранил нарочитую суровость.

— Это еще что такое? — поинтересовался он, еще больше помрачнев от нашей шутки.

— Маузеры и один карабин, — любезно пояснил ему Эпаминондас.

Легран оказался человеком серьезным. Он тут же потребовал, вполне, впрочем, вежливо, чтобы мы предъявили ему свои удостоверения личности, а также документы на яхту.

— Или мы занимаемся серьезными вещами, — заявил он, — или мы с вами вообще ничем не занимаемся.

Мы были целиком и полностью согласны. У него есть свои принципы, пояснил он, и опыт тоже; он дал нам понять, что ему не впервой исполнять миссии весьма деликатного свойства. Мы охотно ему поверили. Его преданность Жеже была безмерна, а осторожность приводила нас в отчаяние. Впрочем, он был не чужд известной скрытности. В продолжение всего нашего путешествия мы так и не узнали от него ничего, кроме того, что он знал Жеже вот уже два года, что он тоже приехал сюда из Абомеи и с тех пор, как они познакомились, они с Жеже все время работают вместе. На Анну он особенно не обращал внимания и ни разу ни под каким видом не проявил к ней ни малейшего интереса. В общем, относился к ней, как, впрочем, и к нам, с той неизменной сдержанностью, которой он хотел придать какой-то, я бы даже сказал, военный характер и от которой он, будто свято блюдя серьезность своей миссии, ни за что не хотел отступаться. Мы должны полностью довериться ему во всем, предупредил он нас перед отъездом. И мы доверились ему безоглядно. Он вез нас куда хотел, делая это, надо сказать, весьма искусно. Единственные осложнения, какие у нас возникали, были связаны с Эпаминондасом, однако ей довольно быстро удалось сгладить и их. У Эпаминондаса было непреодолимое отвращение к любым претензиям мессианского толка, и ему было совершенно неважно, имеют они под собой хоть какие-то основания или нет. Кроме того, Легран внушал ему смутную тревогу, во всяком случае, в первый день. Правда, уже назавтра благодаря куду он напрочь позабыл о своем недоверии. Кстати, далеко не самым последним удовольствием нашего путешествия было наблюдать, как Эпаминондас весь вечер не сводил с него взгляда, следя с неусыпной бдительностью детеныша куду. Ах, никогда не восхищались мы Эпаминондасом больше, чем в эти незабываемые дни!

Мы отправились в путь на другой день, часов в восемь утра. Анна взяла свой автомобиль. К счастью, Легран тоже взял свой, джип, и обогнал нас. Только он один знал, куда мы едем и где будем спать следующей ночью.

В тот день мы пересекали обширные, ровные и влажные пространства Верхнего Конго. Дороги были хорошие. Машины работали без перебоев. Погода в Африке на этих широтах не создавала никаких проблем. Ясное дело, стояла ужасающая жара, но, кто знает, может, потому, что мы преследовали цель, всех нас достаточно живо волновавшую, никто из нас и не думал жаловаться. Известно, что в бассейне Конго дожди льют непрерывно, только, говорят, немного по-разному, меняя свои повадки от одного равноденствия к другому. Леса казались бесконечными. Но вовсе не были однообразными, совсем напротив, всякий раз выглядели по-новому — для тех, кому была охота на них смотреть. Клаксоны наших машин отдавались эхом, точно в соборе. Как и в предыдущие дни, над нами низко нависали тучи. Они опорожнялись почти каждый час, к этому надо было привыкнуть, дожди проникали до самых глубин, до самых сокровенных глубин земли. Тонны и тонны воды. Мы останавливали машины. Шум дождя был таким сильным, что вполне мог не на шутку напугать. Она с изумлением наблюдала, как он обрушивался сверху вниз. Было странно видеть ее такой, глаза поочередно обретали то темно-зеленый цвет леса, то прозрачность дождя. Ей тоже было жарко, на лбу постоянно сверкали капельки пота, и она то и дело утирала его тыльной стороной руки — каким-то рассеянным, машинальным движением, от которого у меня всякий раз щемило сердце. Шум дождя не давал нам говорить. А потому я все глядел и глядел, как она смотрит на дождь и утирает со лба пот тыльной стороной руки. Будто во всем мире не происходило ничего, кроме этого. Правда, сердце у меня вздрагивало, словно от боли, даже когда она просто моргала — от малейшего взмаха ресниц. А один раз, когда я слишком долго не спускал с нее глаз, мне вдруг показалось, будто я увидел в ней что-то еще, совсем другое, чего не мог выразить словами и чего, возможно, никогда не должен был бы видеть, — и тогда я вскрикнул. Эпаминондас вздрогнул от неожиданности и обругал меня. Довольно быстро выяснилось, что он плохо переносит климат тропиков. Она — она тоже слегка побледнела, но не спросила, что со мной случилось. Время от времени показывалась Конго. Порой спокойная. Порой нет. Она неслась по лесу, точно полоумная, и делала такие крутые петли, что дорога не всегда поспевала за ней следом. Грохот ее порогов слышался за десяток километров и один мог перекрыть совместный рев сотни тысяч слонов. Время от времени мы останавливались, чтобы осмотреть окрестности, однако Легран не давал нам возможности воспользоваться этими остановками в полной мере. Селений по пути попадалось мало. Как правило, они оказывались совсем крошечными и затерянными в лесах. Одни только куду и слоны — зато самые большие в мире — вполне освоились и спокойно чувствовали себя в этих местах. Они умирали от старости на этой девственной земле, и она поглощала их, как поглощала самое себя в этом непрерывном возобновлении, длившемся с тех пор, как существует мир. То там, то тут на ней выделялись какие-то странные разноцветные линии. Яркие потоки, вены, пестрые реки. Порой они становились красными, как убийство. Потом серыми, потом вовсе теряли окраску до полной бесцветности. Мы с трудом дышали. Неизменные тучи заряжали воздух тяжелыми маслянистыми испарениями. Что поделаешь, это был воздух для слонов или куду, но никак не для человека. И все же никто из нас не жаловался. Нам не встретилось ни одного цветка, который напомнил бы нам хоть что-то из того, что мы уже видели прежде.