Новое сердце - Джоди Пиколт

Шэй теперь не часто бывал на первом ярусе, а когда бывал, его отводили в комнату для переговоров или в лазарет. Возвращаясь, он рассказывал мне о психологических тестах, о том, как врач выстукивал сгибы его локтей, проверял вены. Я предположил, что перед предстоящим важным событием им надо поставить все точки над «i», чтобы не оказаться в глупом положении, когда на них смотрит весь мир.

Истинная причина того, что Шэя гоняли на медицинские тесты, состояла в желании удалить его с яруса на время пробных операций. Они проделали пару из них в августе. Я был в тренировочной камере, когда начальник тюрьмы подвел небольшую группу надзирателей к камере для введения смертельной инъекции, которая в этот период сооружалась. Я наблюдал за этими людьми в касках.

– Вот что нам надо выяснить, друзья, – сказал тогда начальник тюрьмы Койн, – за какое время свидетели жертвы доберутся из моего кабинета до камеры. Нельзя допустить, чтобы они встретились со свидетелями заключенного.

Теперь, когда камера была готова, им приходилось еще больше проверять и перепроверять: как работает телефонная линия от кабинета начальника, насколько надежны ремни каталки. Уже дважды в отсутствие Шэя на ярус прибывала группа офицеров – команда по проведению специальных операций, – изъявившая желание участвовать в казни. Я никогда не видел их прежде. Полагаю, есть некая гуманность в том, что завтрак в течение одиннадцати лет тебе приносит один человек, а убивает совсем другой. Точно так же, вероятно, легче нажать на поршень шприца, если ты не обсуждал с заключенным шансы «Патриотов» выиграть очередной Суперкубок.

На этот раз Шэй не хотел идти в лазарет. Он стал сопротивляться, говоря, что устал, что у него не осталось крови на анализы. Разумеется, выбора у него не было – офицеры все равно приволокли бы его туда. В конечном счете Шэй согласился на наручники, чтобы выйти с яруса, и через пятнадцать минут после его ухода появилась команда по проведению спецопераций. В камеру вошел офицер, играющий роль Шэя, а другой включил секундомер.

– Начали, – сказал он.

Я не знаю, честно говоря, когда произошел сбой. Полагаю, в этом и состоял смысл пробной операции – оставить место для человеческого фактора. Но почему-то в тот момент, когда в процессе тренировки оперативники выводили лже-Шэя с яруса, вернулся настоящий Шэй. На миг они задержались у двери, глядя друг на друга.

Шэй не сводил глаз со своего двойника, пока офицеру Уитакеру не пришлось втолкнуть его в двери яруса, и даже тогда, выворачивая шею, он пытался рассмотреть свое будущее.

Среди ночи за Шэем пришли офицеры. Он бился головой о стены камеры, быстро бормоча что-то бессвязное. Обычно я слышал все это и часто первым узнавал, что с Шэем что-то неладно, но сейчас проспал. Я проснулся, когда подоспели надзиратели в очках и шлемах, обступив его, как стайка черных тараканов.

– Куда вы его тащите? – прокричал я, чувствуя, как эти слова больно полоснули меня по горлу.

Я вспомнил о репетиции, подумав, что теперь все по-настоящему.

Один офицер повернулся ко мне – симпатичный, но в тот момент мне было не вспомнить его имя, хотя за последние шесть лет я видел его каждую неделю.

– Все нормально, Люций, – сказал он. – Мы просто отведем его в изолятор, чтобы он не навредил себе.

Когда они ушли, я лег на койку и прижал ладонь ко лбу. Лихорадка.

Однажды Адам мне изменил. Собирая его рубашки в химчистку, я нашел в кармане записку: Гэри и телефонный номер. Я спросил его об этом, и он сказал, это было только один раз, после шоу в галерее, где он работал. Гэри был художником, он делал из гипса макеты городов. В то время в экспозиции был Нью-Йорк. Гэри рассказал мне о детали в стиле ар-деко на вершине Крайслер-билдинг, об особенных листьях, вручную прикрепленных к деревьям на Парк-авеню. Я представил себе, как Адам и Гэри стоят обнявшись в Центральном парке – наподобие некоего чудовища.