Спящие от печали - Вера Галактионова

Трое мужиков сидели в стороне от поваленных молодых дубков и курили.

– …Мы ведь ветки пришли обрывать. Можно, что ль? – постояв, спросила у мужиков бабушка Нюра.

– Рвите на здоровье, – степенно ответили те.

Старухи и Ольга отошли к поваленным дубкам и стали набивать ветками мешки. Мужики перекурили, двинулись дальше – один из них нёс на плече бензопилу.

– Вот и невеста моя пришла, – коротко глянув на Ольгу, сказал идущий сзади, с бензопилой на плече, и замешкался, приостановившись. – Пока я её искал, она сама ко мне пришла… Вы уж только извините, зубы вот свои я дома оставил. Извините.

Он вздохнул, думая о чём-то своём, и прошёл ещё несколько шагов.

– Незнай что – молодой, а уж зубов нету! – сказала ему бабушка Нюра, сердито махнув веткой.

Мужик остановился. Ольга увидела, что он и вправду не стар.

– А вы не слыхали, что ль – мотоцикл с коляской под Крутенькой горкой перевернулся? На той неделе? Это ведь мы были!.. – с улыбкой и не спеша пояснил мужик. – Мне всю дорогу везёт. С детства, считай! – мужик потрогал бровь, пересечённую коротким давним шрамом, и засмеялся. – Зубы – то-о! Я сам – есть! Живой ведь я! Живо-о-ой!

Он нагнал ушедших вперёд лесорубов и отдал бензопилу другому.

– …А ведь и правда говорили, мотцыклет с мосточка свалился, – вспомнила Фектя. И сказала Ольге, показав вслед мужику пальцем. – Во-о-он это, значит, кто был!

– Они, сказывают, ночью из Безобразовки ехали. Плохое там место. Это уж не первый случай, – уминая ветки, рассуждала бабушка Нюра.

Танюшка смотрела на них непонимающе и улыбалась.

– Бензину везде налили, – вдруг неожиданно сказала она, всё так же улыбаясь. – Двор-то для машин сделали – весь Попов родник бензином загадили. Землю грязну, склизку сделали. Склизку…

На слова Танюшки никто не обратил внимания. Только Фектя добродушно обронила:

– Да это ведь и было – не там. В другем месте – перевернулись…

– А мужики-то! – радостно удивилась Танюшка, не слыша её. – Уж из колясков – и то вываливаются. В люльке – и то уж не удержутся. Вот ведь время какое пришло. Последне время!

Как и старухи, Ольга вскинула тяжело набитый, шишкастый мешок на спину, придерживая его за углы. Бабушка Нюра прытко шла первой. За нею, скособочась, будто виновато бежала Танюшка. А впереди Ольги несуетливо и уверенно вышагивала Фектя.

Скоро Ольгин мешок стал съезжать и сваливаться – удерживая его на спине, Ольга сильно горбилась.

– Тётя Фектя, – устав, сказала она идущей впереди старухе. – У вас мешок не падает, держится, и спина прямая…

– Э-э, Ольга, – не оборачиваясь и не замедляя скорого шага, откликнулась Фектя. – Да чай мы уж, без мужиков-то весь век, сами как мужики стали… Горб – держит. Он у нас, горб-то, уж как седло стал!..

– Давайте, бабы, отдыхать, – скомандовала бабушка Нюра. – Замучилась Оля-то у нас. Она ведь непривышна.

Все разом сбросили мешки и сели на траву, под берёзами, у дороги. И только Фектя, потоптавшись, присела поодаль – под дрожащей осинкой.

– Ты что, Фектя, под осиной села? – спросила бабушка Нюра. – На ней, чай, Июда удавилси. Вон она как со страху-то вся дрожит. Дрожит, трясётся.

Фектя посмотрела равнодушно и не ответила.

– Нечисто дерево.

– Нечисто… – в один голос сказали вдовы.

– А я, мол, оно и не виновато! – не сразу возразила Фектя. – Дерево – и есть оно – дерево… А вот сказывают, одна баба в Ерусалиме была. И ту осину – саму ту, на которой Июда удавилси, видала. И вот баба-то сказывала: осина та – большу-у-уща! А вокруг неё – вроде как пламя али дым стоит. Вся она курится. И вот есть же там, в Ерусалиме, свои преступники. А кому смертная казня положена, тех – не убивают. А посылают к той осине: ступай! И вот не успет человек к ней поближе подойти – уж на полпуте мёртвый падат… Може, и врут. А вот так баба-то сказывала.

– Може, и врут… – согласилась бабушка Нюра. – Преступники-то ведь что – от водки становются.

– …Ай в Ерусалиме-то тоже «Московску» пьют? – недоверчиво спросила Фектя.

– Везде её пьют, – сильно поблескивая тёмными глазами, нараспев сказала Танюшка. – От нас, чай, научились.

– Незнай ты, Танюшка, чего городишь. Оне, чай, и сами грамотны, – заметила бабушка Нюра. – Може, ещё раньше нашего выучились… А вот мой Шура, бывало, мне так говорил: «Нютонька! Что её, водку, пить? Ну её! Больно она горька!..» Нет, щас уж таких мужиков, как Шура-то мой, и поглядеть-то нет. Он ведь у меня изо всех лучше всех сроду был… Их, хороших-то, теперь не осталось – на войне хороших-то всех поубивало, – бабушка Нюра, совсем утонувшая в огромном мужском пиджаке, доверчиво выглядывала из плотно намотанной шали и широко улыбалась беззубым ртом.

– …С гулянки, бывало, бабы-то своех пьяных ведут, – выводила она странно тонким сейчас голосом. – Оне – что? Их приведут – оне и бух! – как полено. А мой Шура – придём, он меня на руки подымет да всё на стул и поставит: «Погоди-постой, Нют! Дай я на тебя погляжу!» А я ему со стула-то: «Шура-а-а! Ай ты в гостях-то на меня не нагляделси?» А он на пол сядет, к стенке спиной прислонится, да всё и просит: «Нютонька! Нют! Да чай постой! Постой ещё маненько…» Так, бывало, говорил.

Ольга смотрела на светлое лицо бабушки Нюры, вслушивалась в голос её, лившийся молодо и безостановочно, – ей хотелось задержать, непременно задержать это мгновенье, таящее в себе нечто непомерно важное для её, Ольгиной, жизни. Но долгий и жуткий вскрик оборвал его: Танюшка, запрокинув голову, крепко смежив густые свои ресницы и дёрнувшись всем телом, запричитала, зарыдала хрипло на весь лес.

– …А и не придёшь ты домо-о-ой, а и не вернёсси-и! …А и не завтрева-а-а, а и не послезавтрева-а-а..! – без слёз, на крике выпевала она. – А и век мне доживать, часа смертного, ой – часа смертного дожидаться одной. Да и что же я не дотерплю никак, когда жизня моя оборвётся, кончится?.. Чай, устал ты меня на том свете ждать. А я тут живу, только старюсь я!..

Её никто не останавливал. И Фектя, и бабушка Нюра сидели как в полусне и невидяще глядели поверх деревьев.

На резкой ноте смолкла Танюшка. И тоже оцепенела, неудобно выгнув спину. И только шелестела, трепетала осинка над Фектиной головой – над рябеньким её платком.

– …А вот правда, что ли, говорят, или нет? Правда, что ли – где-то снежный мужик ходит? – вдруг сурово и спокойно спросила Фектя, с силой растерев в тёмных потрескавшихся пальцах осиновый листок и тут же выбросив его. – Вот есть кто, кто этого снежного-то мужика в лицо видал?

Ольга молчала, хотя понимала, что Фектя спрашивает её, Ольгу.

– …Ведь ходит он! А вот кто это? Никто, что ль, его не признал? – настойчиво спрашивала Фектя. – В лицо-то – не видал его никто? Ведь он, бают, ходит!.. Он что с горы-то снежной не сойдёт? Там, чай, и холодно.