Вкушая Павлову - Дональд Майкл Томас

Возвращаясь домой — но где он, мой дом? — через лес, нахожу приют в стае волков. Их не смущает моя орлиная маска: они считают меня своим. Волки — добрые существа, выслеживающие добычу по снегу. Они усаживаются кружком под высокими, мрачными соснами и делятся со мной оленьим мясом; снег валит густыми хлопьями. Конечно, я предпочитаю их, а не людские толпы.

Я замечаю, что они грустят. Оказывается, причина их грусти в том, что родные просторы сужаются, лесов становится все меньше. Скоро и им понадобится психоанализ. Я мог бы счастливо окончить свои дни, помогая им примириться с реальностью.

Покидаю стаю и двигаюсь вперед. Снова оказываюсь у мощного потока и вижу босую женщину в длинной красной юбке — она бесцельно бродит среди деревьев. Приблизившись, узнаю пылающие глаза Ребекки — второй жены отца. Радость от встречи со мной туг же сменяется у нее печалью.

— Мне не разрешают говорить с тобой, — сообщает она на правильном галицийском идише. — Почему ты пытаешься забыть все, что знаешь обо мне, Зигмунд? Ведь ты вполне мог быть моим сыном.

Она поворачивается ко мне спиной, безнадежно махнув рукой, но я говорю:

— Подождите! Еще немного! Скажите, что же случилось?

— А ты не знаешь?

— Я слышал всякие россказни, но понятия не имею, правда ли это.

— Тогда я не могу тебе помочь. Семья — это тайна. Каждый человек — тайна. Тебе удалось хоть кого-нибудь понять по-настоящему?

Я отрицательно качаю головой.

— Все эти знаменитые пациенты в твоих изящных историях — Дора, Человек-Крыса, Человек-Волк, Маленький Ганс — они диббуки: очень похожи на людей, но сами людьми не являются. Разве я не права?

Согласно киваю. Спина моя гнется, словно под тяжестью груза.

— А в себе-то самом ты по-настоящему разобрался? Ведь когда Минна написала Флиссу, что чувствует к нему близость, ты приревновал ее, разве нет? Хотя и знал, что это химера. Эта ревность тебя самого сбила с толку. А Марта? Ты до сих пор даже себе не хочешь признаваться в том, как много она для тебя значит, как сильно ты ее любишь. Что — нет? Писать об этом ты мог только Минне, да и то от третьего лица; тебе казалось, что Марта не поймет, не ответит.

Я чувствую словно комок у себя в горле.

— Когда после помолвки ты жил в Париже, тебе — боже ты мой! — хотелось дышать вместе с ней, жрать вместе с ней, истекать кровью вместе с ней, срать вместе с ней… Но правила приличия требовали совсем другого. Я знаю, что ты чувствовал, — я чувствовала то же самое к твоему отцу. Но, увы… У тебя был второй шанс, уже на старости лет, однако… опять вмешались правила приличия. Вернее сказать, ты сам вмешался.

Меня сотрясают рыдания — как после возвращения Анны из гестапо или после нахлобучки от мамы.

— Даже Анна не понимает тебя и никогда не поймет. — Уже мягче и добрее она добавляет: — Но ты пытался. Бог ты мой, как же ты пытался понять душу человеческую! Как никто другой.

Опустив голову, она спешит прочь и исчезает в хвойной чаще. В полном изнеможении я опускаюсь на землю и прислоняюсь спиной к стволу дерева. Я сплю; я вижу сон. Мы видим сны, потому что нам нужен отдых. Во сне я попадаю в кафе. Это солидное английское заведение — ничего похожего на маленькую венскую кафешку. Я сижу за столиком с Анной и Кэт. Кэт — имя, которое дал ей я. Другие знают ее как X. Д. Щеки у нее запали больше обычного, да и вид у нее изможденнее, чем всегда. К нам присоединяется еще одна женщина, извиняется за опоздание. Она одета в строгий костюм мужского фасона; у нее короткие, зачесанные назад волосы. Я узнаю в ней Брайер — лесбийскую подружку Кэт. Как и первые две, она выглядит старше своих лет. Высокая, особенно в этой широкополой шляпе, Кэт и две карлицы: Анна и Брайер.

Я — молчаливый невидимый наблюдатель. Появляется (вероятно, возвращается из туалетной комнаты) подруга Анны, Дороти Берлингем, и занимает мое место.

Две подруги-лесбиянки (впрочем, Кэт бисексуалка) горячо расхваливают меня, отчего Анна испытывает одновременно гордость и неловкость. Они говорят, что я был удивительно добр, как врачи былых времен, приходившие к больному и среди ночи, и в любую погоду. Но, кроме того, я был божеством — носителем мужского начала, как и многие из моих фигурок, изображающих мифологических существ. Прыснув, Кэт говорит, что во время сеанса психоанализа мне категорически не хотелось быть ее мамочкой.