Вкушая Павлову - Дональд Майкл Томас

С другой стороны, во мне так много разных ненавистей. Вопрос об анализе все еще не решен. Анна считает, что дочь не имеет права проводить психоанализ отца. А Джонс, этот маленький валлиец, безнадежно туп. Может быть, Тод? Но я совсем ее не знаю.

Меня переместили на самый верх дома, в рабочую комнату Анны. Она беседует с мальчиком лет десяти. Наконец тот встает, и она провожает его до двери. Перед тем как ему выйти из комнаты, она нежно прикасается к его плечу.

С поблекшим, печальным лицом возвращается она к своему столу, поднимает письмо и просматривает его. В глазах у нее блестят слезы.

— Анна.

Она подходит ко мне, держа письмо в руке.

— Ужасная новость, — с трудом говорит она. — Ты будешь скорбеть, как скорбел по Софи и Хейни. В Ницце умерла Ева.

— Ева! Ева Розенфельд?

Как бы мне хотелось, чтобы это была она — близкая подруга Анны и ближайшая соперница Дороти.

— Нет — наша Ева.

В глазах беззвучные слезы. Наша золотая внучка. Я застонал: ну почему она умерла до меня, девочка, у которой впереди была вся жизнь.

— Сколько лет ей было, Анна?

— Двадцать. А сейчас ей было бы двадцать четыре. Новость дошла до нас только сегодня. Она умерла от инфлюэнцы.{139}

— Бог мой! Как и наша дорогая Софи! Даже еще моложе… Как печально.

От переутомления и скорби лицо Анны покрылось морщинками, похудело.

— Тебе надо подумать и о себе, Анна, — шепчу я.

— Я в порядке. В полном порядке. Но лучших уже нет с нами. И никаких известий о тетушках; мы пытаемся узнать, как они.

Мы, старики, говорю я, готовы отправиться в путь. Но когда умирают молодые — Софи, Хейнеле, теперь Ева, — смерть оставляет незаживающую рану. Мои веки тяжелеют, я хочу заснуть, забыться. Какой плач стоял в нашей квартире, когда из Гамбурга пришла скорбная весть. Софи, наше Воскресное Дитя… Какая громадная разница между той дочкой, что уехала, когда не было ни одной свободной минуты — так бурлила жизнь и кипела работа, — и той дочкой, что умерла.

— Это письмо от Оливера? — спрашиваю я.

Она кивает. Капают слезы.

— Как это тяжело для него и для… забыл ее имя.

— Хенни. Да, тяжело.

Уж лучше бы это был Оливер — наш младший сын, наш красавчик, «итальянец», наш одержимый невротик, любимчик Марты, — но только не Ева. Но гораздо лучше, если бы это была Ева Розенфельд. Будь у меня выбор, то для спасения Евы я бы с радостью взял ружье и пристрелил Еву Розенфельд — эту милую женщину, пережившую много трагедий и смерть детей, но продолжавшую помогать чужим детям. Да, за этим кроется некоторая враждебность — мы доверили ей собаку, нашу первую Люн, но она, будучи на железнодорожной станции, не удержала ее на поводке, и бедная животина попала под поезд. Конечно, это был просто несчастный случай, да и Ева мне нравится. Но все равно я бы застрелил ее со словами: «Прошу прощения, фрау Розенфельд». Мы испытываем чувство вины почти каждое мгновение нашей жизни, а к концу оно достигает таких невыносимых размеров, что у нас не остается иного выхода, кроме как умереть, спастись бегством.