На первом дыхании - Владимир Маканин

— Куда?

— В милицию… Или не надо? — удивился силач и снова заплакал.

Заявление подали, и Дубинин залетел на пять лет, не больше и не меньше — ровно на пятерку… Дядька Ваня еще раз прошелся под окнами. Немного поколебался. Но затем решил: «Небось второй раз ей в этом деле не поверят!» — и он вошел в барак, а затем стукнул в дверь.

— Здорово, слесарь, — сказал он. — Ты за грибами не ходил?

— Не, — сказал тот, выпучивая от неожиданности свои голубые очи.

Зинка молчала — чистила рыбу.

— А мне сказали, ты ходил. Брешут же люди. Ну извини. — И дядька Ваня ушел.

Через три минуты выскочила Зинка.

— Мой все удивлялся, — заулыбалась она дядьке Ване. — Никогда, говорит, Ванюха ко мне не заглядывал, даже в праздники… А за грибами, между прочим, мой не ходил ни разу в жизни.

— Может, с тобой сходим? — набрав воздуху в грудь, решительно сказал дядька Ваня.

— Я?

— А чего ж. Сходим да наберем!

И дядька Ваня заиграл серыми глазами. И захохотал: «Га-га-га-га…»

— Какие там сейчас грибы! — фыркнула Зинка.

Это уж ее дело было такое — отказываться.

— Да тут они. В этом березнячке.

— Какие еще грибы… Скажешь тоже! — смеялась она.

— Да нам много их и не надо, — улыбался дядька Ваня. — Штучки три найдем и по домам. Если подряд, это ведь быстро. Часа не займет.

Она еще помялась и поломалась. «Ну только не сейчас. Завтра. Ближе к обеду… И чтоб не опаздывать. Раз уж уговор — значит, не опаздывать», — сказала и повернулась. Ушла. Дядька Ваня, чувствуя в теле выпитое, провожал ее глазами. Эх, баба. Не понимает момента!.. До завтра еще дожить надо!

Но настроение было ничего себе — славное настроение. Он еще прикупил водки, набрал в запас еды, позвал к себе Сашука Федотова, и они вдвоем сели за обильный стол.

— Вот прямо тут к окну и подходили? — спрашивал Сашук.

— Прямо тут. Думают, у меня выдержки нет…

— Выпьем?

— Давай!

Выпили, и Сашук стал высказывать любимые свои мысли:

— Я всегда говорил, Ваня, с семьей разлучаться нельзя. Вот не останься ты один, ничего бы не случилось. Верно? — Сашук продолжал: — Семья — это как пашня. Тут надо пахать и пахать. Жена и семья — это все. Это в жизни самое-самое, Ваня!

Сашук всплакнул и протер глаза. Жена была от него через три стенки барака, в пятнадцати, можно сказать, шагах, но ему казалось, что он сейчас один, а жена далеко, и потому он как-то особенно любил и жалел ее. Выпили за жену Сашука и вообще — за семью. Запели песню.

Через стенку им постучали — ночь уже.

— Цыц вы! — крикнул дядька Ваня.

Они стали петь потише, но зато уж пели вволю. Сашук сказал:

— Ладно. Я с тобой, Ваня, останусь… Встретим их как надо.

— А знаешь, какая у меня мысль, Сашук?

— Ну?

— Вот жду я их. Знаю, что придут… И смелости тоже хватает. А нет-нет и мысль приходит: им-то терять уже нечего, а у меня дети.

— Это правильно, Ваня. Это очень правильно. Семья — это самое-самое.

— А с другой стороны: сколько ж их можно бояться?

— Тоже верно, Ваня. Очень верно.

— Вот то-то и оно!.. Ну, еще песню?

Первым захрапел Сашук. Он как сидел на кровати, привалившись к стене, так и заснул — только голову свесил и такие рулады выдавал сдавленным горлом, что дядька Ваня несколько раз просыпался. И опять засыпал, сидя и мало-помалу со стула сползая… Голос среди ночи был очень ясный и все тот же — лисий:

— Или спишь, родненький?

Дядька Ваня тут же открыл глаза. Сашук похрапывал. В окне был виден темноватый силуэт человека.

— Не боишься, родненький?

— Давай, давай, собаки. Что случится, то случится. — И дядька Ваня встал.

Он двинулся прямо к окну, заводя кулак в сторону для удара. Тот не стал дожидаться — спрыгнул с завалинки. И теперь они маячили там, в темноте.

— Га-га-га-га! — захохотал дядька Ваня. — Что, собаки? Или боязно?

— А может, выйдешь к нам, родненький? — ядовито, но уже не так уверенно произнес голос.

Дядька Ваня схватил топор из угла и прыгнул прямо в окно. Те побежали в близкие кусты, он за ними. Он уже настигал и, сжимая топорище, замахивался для удара — и тут бахнул выстрел. Почти в упор.

Те убежали. Была тихая и звездная ночь. Дядька Ваня, придерживая живот, полный самодельной крупной дроби, постоял, как бы подумал, затем поднял топор, который он выронил после выстрела, — и вот так, прижимая топор к животу, согнувшись почти вдвое и скрипя зубами от боли, вернулся домой.

Он сел на стул и позвал:

— Сашук.

Тот спал, похрапывал.

Дядька Ваня посидел молча, затем стал бранить себя:

— А еще солдат называется. Выдержки не хватило. Дурак…

В бараке первой от выстрела проснулась жена Сашука Федотова. Ища мужа, она вбежала к дядьке Ване и, мало что поняв, заголосила:

— Ой, убили… Ой, добрые люди, убили!

Тут только проснулся и Сашук. В комнату входили заспанные и наскоро одетые мужчины барака. Калабанов на своем ревучем мотоцикле помчался в город за хирургом. Дядька Ваня поднялся со стула и, все так же прижимая топор плашмя к окровавленному животу, медленно перешел к кровати и осторожно лег на спину. Он опять бранил себя:

— Выдержки не хватило. Детей сиротами оставил. Дур-рак!..

К утру он умер.

* * *

Ключарев сидит у себя дома. Ночь. Он читает статьи, которые взял у Рюрика, — дело скучнейшее, утомительное… Глаза устали, и Ключарев начинает ходить по комнате взад-вперед.

— Майк, а Майк! — вдруг зовет он жену. — Может, поедем в Старый Поселок?

— Витя, как решишь, так и будет… Ты же прекрасно знаешь — я не сторонник и не противник.

Майя ответила и продолжает лежа читать книгу.

Ключарев продолжает ходить:

— Я не говорю, что здесь плохо. Здесь хорошо. Но, Майка, ведь жизнь проходит, и умирать все равно придется. И ведь не хочется в конце пожалеть, что ты чего-то не сделал…

Ключарев умолкает. Ночная коротенькая вспышка прошла, и он опять садится за стол. Он уже работает, когда жена вдруг поднимает глаза от книги:

— Витя… Ты серьезно все это?

— Где уж мне серьезно! — машет рукой Ключарев. Он и сам хотел бы знать, серьезно ли. Так и останется разновидностью ностальгии, тоской по родимому месту.