На первом дыхании - Владимир Маканин

Ключарев помнит и другую ночь. И там уж вовсю участвовал дядька Ваня, бывший фронтовик, солдат, сам по себе целая поэма, в мажорном ключе.

Была ночь, и так же они спали головами в разные стороны — пяти или шести лет — Ключарев и его сестра Анечка. На другой кровати мать и отец. Тишина ночного барака. Лишь отдаленно негромкое тарахтенье швейной машинки… Вдруг громкий стук в дверь. И голос дядьки Вани: «Га-га-га-га» — таким вот смехом он смеялся.

Отец встал, скинул дверной крючок.

Ввалился дядька Ваня и с ним какой-то застенчивый незнакомый парень (это был Челомбитько). Оказалось, что дядька Ваня подцепил его где-то в деревне и по широте своей натуры пообещал женить — и не на ком-нибудь, а на Клаве, первой красавице Старого Поселка. Весь сегодняшний вечер они просидели у нее. Сидели и ни в какую не уходили. «Отличный муж, Клавка… Отличный!» — уговаривал дядька Ваня. Но Клава отказала.

— И весь вечер ты ей надоедал? — спросил отец Ключарева, сочувствуя Клаве.

— До самой тьмы… И все равно отказала. Она говорит: он какой-то сморщенный. Га-га-га-га, — рассказывал дядька Ваня и хохотал, нимало не стесняясь сидящего здесь же Челомбитьки.

— Может, спать будем? Ночь ведь, — ворчливо сказала мать с кровати. Она чувствовала, что дядька Ваня ждет закуску на стол, и сказала, что ни за что не встанет, детей не побудить бы, — а маленький конус света пересекал ночную комнату пополам.

Но дядька Ваня уже разошелся:

— Она говорит: сморщенный. А душа?.. У него душа, может, золотая! — Он широко развел руками. — Клавка — дура. Не понимает. А я его слесарем сделаю. Я его в деревне подобрал, и теперь он мне друг… — И тут же он потребовал перекусить своему другу. И говорил: — Ясное дело, в общем-то, он заморыш… Но ведь и душа есть!

Сам Челомбитько сидел с печальным видом неудачника. Клава ему понравилась, на этих смотринах он прямо-таки обомлел — не ожидал увидеть такую красавицу, — обомлел, по его собственному выражению, на всю жизнь.

Дядька Ваня угомониться не мог — он стал щекотать мать Ключарева, она не выдержала, вскочила. Стесняясь, кое-как наскоро оделась. Так же наскоро и кляня дядьку, поставила на стол еды и водки. Отец Ключарева, человек мягкий, утешал Челомбитьку. А дядька Ваня ходил по комнате и бил кулаком в барачную стену — выдержит ли?

— Где же ему, бедному, спать? — Мать Ключарева недоумевала.

— Да я… да я уж куда-нибудь… Может быть, в деревню уеду, — мялся Челомбитько.

— Никуда ты не уедешь! — отрезал дядька Ваня. После смотрин он собирался привести Челомбитьку к себе, но жена дядьки Вани резко воспротивилась, а спорить с ней было бесполезно. И вот дядька Ваня привел его к своим — к Ключаревым. Выпить выпили, но где же действительно его положить спать?

Собрали по углам старья и устроили его на полу. Дядька Ваня, чтоб жена не пилила, тоже заночевал здесь. Ключарев-мальчик уже засыпал, но в дверь опять застучали. Это была жена дядьки Вани, сам он уже мертвецки спал.

Отец Ключарева пробовал его разбудить:

— Жена зовет… Вань, жена твоя стучится.

— Кто?

— Жена твоя, Ваня.

— Да ну ее… Га-га-га-га! — И он опять заснул.

Утром дядька Ваня привел своего нового друга к чокнутым. Было их двое таких, стало трое. В их комнате — в самом конце барака — в мареве их бесконечных разговоров Челомбитько прижился. «Красавица… Ведь какая она красавица!» — рассказывал он о Клаве и мог видеть «свою» Клаву теперь каждый день. И было уже не так важно, что Клава вышла замуж за Двушкина, за ревнивого и мрачного сварщика, увлекавшегося выращиванием помидоров круглый год.

* * *

На следующее лето дядька Ваня сделался «вольным казаком». Ключаревы уезжали в отпуск в деревню к бабке. Дядька Ваня изловчился и вместе с ними, то есть с родней, отправил на лето свою жену и дочек — хотелось отдохнуть от жены. Жена любила «изображать». При малейшей ссоре с дядькой Ваней она вопила на весь барак и падала в обморок. Однажды, не на шутку перепугавшись, кто-то из соседей окатил ее водой из ведра — она поднялась и долго охала, благодарила избавителя. А дядька Ваня сделал открытие. Как только жена падала в обморок и лежала с закатившимися глазами, он хватал ведро, начинал позвенькивать дужкой, и — чудо! — жена тут же поднималась на ноги. Ей вовсе не хотелось, чтоб кто-то опять влетел с ведром холодной воды.

— Подлец!.. Паразит! — кричала она.

— Га-га-га-га! — смеялся своим неповторимым смехом дядька Ваня.

И так он позвенькивал каждый раз. И жена уже понимала, что ее разыгрывают, но все-таки «оживала» и поднималась на ноги: риск был слишком велик.

Оставшись летом один, дядька Ваня как-то возвращался с реки — он поставил на ночь перемет. Вечерело, лес дышал сыростью, и дядька Ваня бормотал себе под нос: «Летят утки… летят утки-и…» Вдали светились огоньками завод и Поселок.

«Черт! Человек это все же или дерево?» — думал дядька Ваня, вглядываясь в темноту леса.

Ветка хрустнула — и уже ясно было, что это не дерево. Но и не человек. А два человека. Дядьке Ване показалось неудобным пройти стороной: гуляешь — гуляй, а все же люди — и он шел так, чтобы пройти рядом с ними.

— Закурить дашь? — спросил один.

— А чего же.

Дядька Ваня вынул портсигар, еще военного времени, раскрыл. В темноте лица не проглядывались. Только брови чернели. И неуверенность рук, когда они потянулись за «беломоринами».

— А по две дашь?

Дядька Ваня пожал плечами:

— Берите.

И тогда один из них засмеялся, будто бы весело стало:

— А все?

— Ну-ну-ну! — сердито сказал дядька Ваня, отодвинул портсигар. — А мне что останется?